Склоняюсь к ней и шепчу на ушко:
— Пойдём отсюда. Сбежим?
Она улыбается и прячется за ресницами.
— А как же они? Без нас. — Показывает подбородком на парочку напротив.
— Э, чего вы там шепчетесь! — сразу же реагирует Наська. — Говорите громко.
— Не учи отца любить мать, — режу ей с улыбкой, но строго. — Ты вообще здесь сидишь по доверенности.
И тут как в насмешку у сеструхи звонит телефон.
— Да, мам.
Она отчитывается перед матерью: кто, где, сколько, а затем — до какого часа, в каком виде, и чтобы шаг вправо шаг влево и так далее. Потом дают трубку мне, я всё это заверяю двумя словами и когда завершаю разговор, Лёва говорит:
— Я свой отключил.
Мы все лезем в карманы и вырубаем «дебильники», как называла их наша учительница английского в школе.
Пока нам готовят заказ, молчим. Поглядываем друг на друга — просто ещё не знаем, как ко всему этому относиться, и если бы речь шла не о моей родной сестре и лучшем друге, я бы сказал, что ситуация из разряда «огромный кусок дерьма», и всё это никуда не годится.
Но стоит взглянуть на Наську, насколько она радостная рядом с Лёвычем, хихикает, лыбу не сотрёшь с моськи, так мой лютый настрой бабы Яги, которая против, сразу куда-то пропадает. Сеструха явно с хитрецой и злым умыслом кладёт на стол ладошки, одну из них Лев тут же цапает в свою, переплетает их пальцы, и по роже видно, что очень хочет поднести к губам. Или уже это делал.
— Вы как два грёбанных гея, ей богу, — говорю им с насмешкой. — Отстаиваете свои права на любовь демонстрацией. Вы ещё парадом пройдитесь.
Ни один из них не успевает обидеться, как в кулачок прыскает со смеху Лиза. Видно, что ей не очень удобно смеяться такой шутке, она смущается, но тут начинает открыто смеяться моя сестра, а за ней ржёт Лёвыч. Когда «гарсон» приносит хлеб и воду и выставляет на стол, мы уже от души угораем все вчетвером. Это славно и приятно. Я рад, что Лиза не зацикливается на том, что перед Наськой лежит букет цветов. Будут и ей цветы, и я надеюсь, она это понимает.
Когда приносят заказ и передо мной ставят мой стейк слабой прожарки с кровью, начинаются разговоры о еде.
А это я уже ох как полюбляю. Не разговоры. Стейк. Нет, правда, пожрать я люблю почти как подраться и потрахаться — нещадно, адски, жестко и сочно. А ещё — много и сытно.
Мы говорим о свинине и о бобовых в стручках. С некоторых пор Наська начала так готовить горошек и фасоль с мясом. И мне это по кайфу. Скусно.
— Я уже начала разрабатывать себе меню на днюху, — хвастается сестра.
Вы слышали?
Господи ты боже мой, до её днюхи ещё трубить и трубить. Да за эти два месяца она нас всех тут в асфальт укатает своей днюхой и мне лично плешь до мозжечка проест. Удивительно только, что начала не с платьюшек там всяких и подарочков, а с еды.
— Ник, хочешь знать, что я хочу получить в подарок?
Оу-воу! Это к слову о том, настолько хорошо я знаю свою сестрицу.
— Велосипед? — ляпаю первое, что приходит в голову.
Лиза улыбается, и я завожусь.
— Нет. — Дует губки Настя.
Так, что там ещё детям дарят?
— Собаку?
— Правильно! — Хлопает в ладошки и подскакивает на стуле сеструха. — Лёва обещал подарить мне щенка родезийского риджбека! Правда здорово?
А то! Здоровей не бывает.
Я знаю эту породу. С этими милыми, няшными щеночками в Африке когда-то на львов охотились. И говорят, довольно успешно.
Но фокус в том, что я сижу рядом с девушкой от которой у меня слабнут коленки, и идёт кругом голова. Я чувствую лёгкий аромат её парфюма и её самой, и у меня в паху кипит жизнь. Бурная. Как в запущенном ядерном реакторе или в бочке с виноградным соком. Я сосредоточен на том, чтобы поцеловать эти пухленькие губки в сегодняшнюю новогоднюю ночь и без этого расставаться не намерен.
Может, поэтому у меня нет сил достойно реагировать на будущего щенка размером с небольшого телёнка и давлением челюстей, как у гиены, под одной крышей со мной.
— Нет, — говорю дежурным, почти унылым тоном. Даже материться не могу — слишком красивые шторы на окнах и слишком много лепнины на потолке.
— Настя хочет щенка, и она его получит, — твёрдо заявляет Лёвыч.
— Настя получит, — киваю. — Но только не щенка, а просто получит и всё.
Они замолкают. Видимо, моё спокойствие действует на них хлеще неспокойствия.