— Пусти, — вырываюсь из лап Громова, и он отпускает. Подхожу к Натали и пытаюсь её поднять. Она вся в слезах, но вроде бы уже не стонет от боли.
— Встать можешь?
— Да-да… я сейчас.
С моей помощью поднимается по стеночке и стоит, прислонившись к ней спиной. На неё страшно смотреть. Дышит так, будто это доставляет боль. Ей стыдно, и обидно, и видимо жаль саму себя.
Меня накрывает второй раз.
Я разворачиваюсь, и не обращая внимание на Найка, который вообще не пойми откуда взялся здесь на наши головы с Натали, подлетаю к Лазареву. Но меня, разумеется, к нему не пускают. За плечо опять хватает что-то железное, негнущееся и цепкое. Это всё та же рука Громова.
— К-куда! — он почти ржёт.
— Уйди, — шиплю сквозь зубы, метая глазами гроздья молний в Толика. Наверное, я совсем осмелела от злости и обиды, но Найк меня сейчас совершенно не волнует.
— Чего? — спускается он с высоты своего роста и заглядывает мне в лицо.
— Ничего! — вдруг ору во всё горло прямо ему в его симпатичную физиономию. — Глухой?! Отойди, говорю, а то и тебе сейчас влетит.
Угроза от меня звучит настолько нелепо и жалко, что замирают все присутствующие.
Включая Никиту Громова.
И первое, что он делает, отмерев, отодвигает в сторону Лазарева и становится ровно напротив меня.
— Так. — Чешет подбородок, окидывая мою фигуру с ног до головы взглядом этого, как его, который, короче, туши животных разделывает на фермах там всяких. Свежевальщик, кажется, да? Или я путаю, ну да ладно.
Господи, если б вы только знали, какой он страшный вблизи. Это не описать словами. Нет, чисто внешне он вполне даже смазливый, можно даже сказать, красавчик. Но и на лекциях, когда он мимо-то проходит, я всегда дыхание задерживаю, чтобы не дунуть в его сторону, а тут так и подавно покрылась холодным потом вся до кончиков пальцев. Страшно — жуть!
Но не могу же я ему это показать, правильно ведь? К тому же, я его не трогала, он мне не нужен, пусть идёт своей дорогой.
— Паучки в городе? — Смотрит в глаза, как будто в микроскоп на козявку какую-нибудь. — Кто такая?
— А тебе какой дело? Уйди с дороги. Мне нужно вон с тем уродом поговорить. — Киваю на Лазарева и отворачиваюсь к стене.
— Лиза, не надо, — жалобно пищит сзади Натали.
— Нет, ну кто-то же должен ему… его… расцарапать. Он, что так и будет? — Чуть поворачиваюсь в её сторону, но так, чтобы не отрывать подошвы от пола. Ни шагу назад!
Подруга ничего не говорит, поэтому я возвращаюсь в своё положение и совсем уж отключив мозги — а куда деваться — вскидываю на Найка голову.
— Рассосался быстро! — деру вверх подбородок и пытаюсь разговаривать на его языке. Я слышала, как они такое говорят с мальчишками и запомнила. У этих парней вообще как-то странно — чем больше он знает всяких словечек и сленга, тем он как бы круче. Как-то глупо всё это, правда ведь?
Но с волками жить — по волчьи выть. Поэтому, вот так.
Громов склоняет голову на бок и смотрит на меня, как собака, которая что-то изучает и очень этим заинтересована.
— Прикольный паучок. — Рассматривает почему-то мои старые, драные кроссовки. Пусть смотрит. Мне ни капельки не стыдно. Я и в старых кроссах хорошо бегаю.
— Трахнуть тебя, что ли. — Кривит Найк в сторону рот и вытирает его уголок подушечкой большого пальца.
Не поверите, у него даже палец этот какой-то угрожающий. Сильный такой, мозолистый, грубый — фу, ужас.
Но глаза боятся, а мой рот уже не заткнуть.
— Себя трахни, озабоченный. — Чтобы хоть как-то закрыться от него, скрещиваю руки на груди.
— Найк, ты серьёзно? — Высовывается из-за плеча Громова Лазарев. — Да посмотри ты на неё! Она же ещё не знает, откуда дети берутся.
— Сейчас объясню.
И тут происходит то, чего я не поняла, как оно так получилось, потому что оно как-то так, знаете, мгновенно. Схватив мои руки и прижав их к моему телу ещё сильнее, Громов рвётся ко мне лицом, и не успеваю я опомниться, впивается мне в рот поцелуем.
Тут надо сразу сказать, что целовалась я в своей жизни только один раз. Чисто из любопытства. С одним моим одноклассником, но только уже после выпускного. Вернее, почти на самом выпускном, ну да неважно.
И вот губы Громова присасываются к моим. В первые мгновения я каменею и перестаю дышать, и шевелиться, и вообще много чего ещё перестаю. Но когда прихожу в себя, то сразу пытаюсь выдернуть руки. Но какой-там. Меня, будто бочку, окольцевали стальным обручем. Намертво. Начинаю извиваться и выкручиваться в его лапищах, как червяк, но и это не помогает.
— Пусти её! Пусти, слышишь? — где-то недалеко пищит Натали.