— Это... нелепо, — она вдруг поперхнулась собственным кашлем. Нельзя было не признать её правоты и я кивнул в ответ.
— Может быть. Ты пихала в меня свою тьму, чтобы я с ней боролся. Ты не подумала, что я смогу принять её в себе, сделать своей и присвоить. И знаешь что? — я склонился к ней, вытащив меч, вытирая лезвие о некогда роскошные, а теперь изгвазданные мглой нижние юбки. — В этом мире слишком мало места для двух повелителей Тьмы.
И тогда она закричала...
Лопата тяжёло вгрызалась в извращённую тьмой землю. Мгла бежала прочь всякий раз, когда я углублял яму, уходила, спешила исчезнуть.
Я бы мог заставить её разрыться, или заставить лопату работать за меня. Но хотелось сделать всё по старинке, как человек.
Деревня в мире Тьмы встретила меня лишь мёртвой тишиной и пустотой. Я в самом деле не верил, что мне удастся её найти, но нет — повезло.
Скверна, пожирающая мир, отступала под каждым моим шагом. Мне ещё много где придётся пройти, впитывая в себя расплескавшуюся тьму, но сейчас мне нужно было вырыть яму.
И сделать кое-что ещё.
Я испепелял послушных мне теперь пожирателей душ. Забавы ради я заставлял их умирать по-разному, но вскоре понял, что ничего не чувствую.
Мать Тьма смеялась надо мной из могилы. Мне слышался её вкрадчивый и тихий шёпот — пустота. Всё, что теперь осталось внутри меня, так это ничем не заполнимая пустота.
Девчонку я нашёл там же, где видел.
Мертва.
Пожиратели душ растерзали тела тех, кого она пыталась защитить, но не посмели тронуть её. Белое платье, светлые волосы, мертвенно бледная кожа. Невинность лежала отпечатком на её лице.
Совесть спрашивала у меня, почему же именно она удостоится такой чести? Почему не другие? Я ответил, вопросом на вопрос — большая ли разница? Совести нечем было возразить.
Я собрал всё, что только сумел найти от своих девчонок. Бусы, серьги, плюшевый мишка Вики, ритуальный кинжал Эйелен, кулон с изображением горы Фудзи Хидеки...
Когда-то, как будто в прошлой жизни, они считали их чем-то важным для себя. А теперь всё кончено.
Я выложил тело девочки на простынь вместе с их вещами. У меня задрожали губы, но я сдержал поток рвущегося из меня горя. Накрепко замотал её в импровизированный саван, обтянул верёвками — как и положено, как и заведено традициями.
Сел передохнуть, устало выдохнул, зажмурил глаза и запрокинул голову. Для полного счастья тут не хватало разве что дождя.
Интересно, кто я теперь? Что за тварь? Бог? Повелитель Тьмы? Темный бог? Или все-таки Светлый?
Перед тем, как я поглотил мать Тьму целиком, она умоляла остановиться. Говорила, что я стану чудовищем — ещё более худшим, чем она. Я не знаю, врала она или нет.
Мы оказались глупы. Нам казалось, что Тьму можно избить палками, словно паршивую собаку. Пришибить клинком, зарубить топором, расстрелять из пушек...
Казалось, что она боится Божественности — ведь только мы можем расправиться с ней, только в наших руках победа, а оказалось иначе.
Я вздрогнул, заслышав шорох. Признать в косматой фигуре Велеса было непросто. На спине он тащил истерзанное тело собственного брата. Мёртвое и безжизненное.
Бог подволакивал ногу — страдать от чего-то подобного ему было в новинку.
— Они идут, родич.
Я не обратил на его слова внимания. Он постоял надо мной, словно решая, что делать дальше.
Сел рядом, положил наземь скорбную ношу, бросил взгляд на приготовленное мной завёрнутое тело.
— Хоронишь свою?
— Своих, — поправил я его. — Своих. Всех. Себя тоже.
Он отвёл взгляд в сторону, нехотя кивнул.
— Понимаю. Но они идут, Влад. Идут за тобой. Они видят в тебе новое начало Тьмы. Я вижу в тебе то, с чем ещё недавно боролся. Уходи, родич. Смерть теперь пришла и к нам. Они поднимут тебя на вилы, словно шелудивого волка. Уходи, беги, спасайся.
Я лишь отрицательно покачал ему головой в ответ. Нет, достаточно — мне больше некуда бежать.
Мне больше незачем бежать.
Велес пожевал губами, встал и двинул прочь, сохраняя за мной это право.
Они придут, я знал. Придут с вилами — шутка ли? Бог, которому они кланялись, которого почитали, не очищает от скверны, а поглощает её. И будто светится тьмой изнутри.
Умирая, Тьма просила меня раскрыть тайну. А я лишь улыбался — не было никакой тайны. Только человеческое в каждом из нас может одолеть мрак. Страх, боль, ужас, ненависть — чтобы их одолеть, не надо быть Богом.
Надо быть человеком.