— Кирилл Владимирович, вы его знаете? — Гумилев был поражен. Ведь это практически были строки из его стихотворения!
— Да, Николай Степанович, — Кирилл расплылся в довольной улыбке и начал декламировать. Правда, с выражением, оставлявшим желать много-много лучшего, но все же..
А потом сам Гумилев и продолжил. С чувством, с жаром, с полной чувств глубиной…
— Браво, Николай Степанович, браво! Это стихотворение нельзя не знать, по моему мнению. Я предлагаю вам несколько лучший исход, нежели в дикой щели, утонувшей в густом плюще. Я предлагаю вам трибуну, Николай Степанович, вам и всем акмеистам, символистам, всем поэтам, кто захочет творить во имя России. Вы возьметесь, Николай Степанович? Я не хочу вам приказывать, не хочу требовать этого. Я просто надеюсь на вашу помощь нашей стране и монархии. Я предлагаю вам возможность останавливать само Солнце — Словом.
Этого стихотворения Гумилев еще не написал. Но — напишет! Точно напишет… Как и многие другие…
— Возьмусь ли я, ваше высочество? После того, как сам регент, великий князь и Верховный главнокомандующий предлагают мне это?
Николай Степанович как-то разом поднялся, какая-то внутренняя сила, казалось, исходила теперь от каждого его слова и жеста.
— Я не могу не взяться, ваше высочество! Я хочу и буду служить России всем своим естеством!
«Ну, хоть здесь выиграл», — облегченно подумал Кирилл, пожимая руку разгоряченному Гумилеву. У того в голове уже рождались статьи, стихи, слова, с которыми он обратится в первом номере того издания, что создаст Осведомительное агентство. Но сперва — собрать всех своих, надо поднимать рыцарей слова на борьбу. Кирилл же пообещал всемерную поддержку в этом деле. Пора браться за настоящую работу, пора Словом заставлять Солнце сверкать ярче, чем опасность в глазах храбрецов!
Солнце палило нещадно. Минаев бросил взгляд на голубое небо, совершенно лишенное облаков. Вздохнул и продолжил разгружать ящики с оружием. «Авангард» вообще не доверял этой работы местным. Мало ли чего. К тому же кроме винтовок и патронов в ящиках была валюта, которой должно было хватить с лихвой на первое время. Или даже на все полтора месяца.
Место, где греки предложили разместить «училище», и вправду было безлюдным. Среди гористых холмов, на которых жили в основном пастухи, и те — из отуречившихся греков: здесь же когда-то было сердце Никейской империи. Говорят, до сих пор поминали как святого одного из никейских императоров, Иоанна Дука Ватаца. Минаев помнил это по историческому отделению университета: в офицеры-то он попал только в начале войны, записался на волне всеобщего энтузиазма. Но у кого-то энтузиазм угас, а у Сергея сменился уверенностью в том, что Россия должна победить! Сколько можно терпеть поражения от всяких азиатов, германцев и мусульман, которые свою страну держат только с европейской помощью. И в плату за это отдают одну провинцию за другой то Австро-Венгрии, то Англии…
В нескольких верстах от лагеря пролегала железная дорога. Сперва Минаев волновался, все-таки опасно, но местный грек, кое-как разговаривавший на русском, Маркос Попандопулос, заверил, что волноваться не стоит. Железные дороги встали после того, как Черноморский флот перерезал снабжение Турции углем из Зонгулдака. Даже ночное освещение в городах исчезло, а производство снарядов или прекратилось, или упало до смешного минимума. Османская империя потихоньку умирала из-за угольного голода.