Государыня не выходила. Сначала сама была плоха здоровьем, затем хуже стало маленькой царевне Наталье. Гроб государя ещё стоял в «печальной зале», когда семилетняя его самая младшая дочь скончалась. Гроб маленькой покойницы был выставлен рядом с гробом её отца.
Андрей Иванович Остерман словно бы исчез. Во всяком случае, он не попадался на глаза ни цесаревне, ни герцогу. Последний даже пытался искать своего старшего друга, но почему-то сыскать не мог. И дома никогда не оказывалось. Впрочем, быть может, всё это объяснялось погребальными хлопотами?..
Анна и не надеялась особо на Андрея Ивановича. Более занимало её: остаётся ли надежда?
После того безумного бега, после того поединка она поняла совсем ясно, кто её враг. Меншиков! Сначала она испугалась. В нём ведь страшен был напор бешеный, когда все преграды с пути отбрасываются. Анна подумала, что ведь и в её матери было прежде нечто подобное — сильное, очень энергическое... Это всегда пугает. Но если не желать пугаться?..
— Нам следует покамест держаться в стороне, — уверял Бассевиц герцога.
— Что же Андрей Иванович? — спрашивал тот. — Видались ли вы с ним?
— Увы, нет. Невозможно было сыскать...
Герцог волновался. Что должно произойти?
И как могут отразиться грядущие события на его грядущей же борьбе за возвращение Шлезвига? И невеста его, не угрожает ли ей опасность?
— Не угрожает ли опасность цесаревне?
— Как можно!.. — И Бассевиц замолкал.
Но Карл-Фридрих уже отлично представлял себе, как это можно. И будто в ответ на его невысказанный вопрос Бассевиц говорил уклончиво, что следовало бы поспешить со свадьбой. Но о какой свадьбе можно было вести речь, когда траур, траур... Бракосочетание станет возможным не ранее конца весны или начала лета, а ныне лишь январь...
Герцог решался задать совершенно прямой вопрос:
— Кто же?..
И понимал, что его просто-напросто прерывают.
— Нам следует ждать и по возможности не мешаться в здешние дела...
Мавра Шепелева передала Анне записку — письмецо, писанное корявыми буквами. В этой записке императрица умоляла дочь ничего не предпринимать, писала, что, если Богу будет угодно, всё будет хорошо, ладно, совершится ко благу. Записку просила сжечь. Анна перед Маврушкой сожгла на свечке...
Но что была эта записка? Мать поможет? Или мать до того запугана, что уже боится дочери своей?..
Санти сообщил о партии сторонников малолетнего Петра Алексеевича, сына царевича Алексея Петровича. Анна задумалась.
— Нет, Франц Матвеевич, покамест ничего не будем предпринимать.
— Но отчего же? Вы имеете особые известия?
— Я благодарна вам за то, что вы этим вопросом показали мне явственно: вы не подозреваете меня в трусости или слабости. Я полагаю со своей стороны, что партия малолетнего принца имеет сильного противника в лице князя Меншикова. Вот пусть он и действует!
Граф посмотрел на Анну с некоторым сомнением и сильным изумлением.
— Вы желаете мне возразить, граф? Так хотите, я вам скажу те слова, которые вы желаете сказать мне? — Голос её оживился девичьим лукавством. — Князь хочет одну из своих дочерей видеть в будущем за принцем, за возможным императором всероссийским, не так ли? Но если партия маленького Петра победит именно сейчас, желание князя не сбудется никогда! Вы согласны?
— Я не совсем понимаю, — произнёс он серьёзно.
— Сейчас поймёте. Если бы сторонники Петра были сильны и пришли бы сейчас к власти, первым их деянием была бы опала Меншикова вместе со всем его семейством. И, попомните мои слова, когда-нибудь он этого добьётся, этого, и только этого! Он видится всем горячим и пылким, но он сейчас будет действовать, что называется, кружным путём. Сейчас ему нужен на троне... ему нужна лишь одна особа... Нет, нет, сейчас ему невыгодно возвести на трон Петра...
— Вы успокаиваете себя, Ваше высочество. Не проще ли прямо возвести на престол государева внука, нежели действовать через возведение на всероссийский престол вашей матушки...
— Я не знаю, проще или не проще! — Анна раскраснелась. — Я совершенно ничего не знаю. Но сейчас моя мать будет на троне. И поверьте мне, и не полагайте мои суждения пустыми словами взбалмошной девицы! Я... это чутьё!.. — Она замерла, протянув тонкую руку на траурное платье...
Чутьё!.. Но не то, высшее, служащее ко благу великого государства, нет, не то чутьё, о котором говорил отец. А какое-то совсем другое, куда помельче, поуже и попроще... И неужели никогда не почувствовать ей того, иного чутья, высокого?..