Щёки её горели. Герцог встал из-за стола и сел с нею рядом, привлёк нежно к груди, прижал к сердцу...
— Успокойся! Ты должна успокоиться... Подобное завещание... документ... об этом нельзя говорить... Где оно?
— У меня ещё нет его. Но оно существует. Его должны привезти из России сюда, тайно.
— Кто этим занимается?
— Моя сестра.
— Она ещё ребёнок!
— Она во многом взрослее меня, и это потому, что она проще меня. И покамест остаётся одно — ждать.
— Если бы ты предупредила меня, если бы ты предупредила меня...
— И что тогда? Ты бы не позволил? Запретил? Но, Фридрих, я согласна с тобой, я твоя жена, твоя герцогиня, я сама выбрала эту судьбу. Но наши дети, наш сын! Рождение не выбирают. Он родится не только герцогом Шлезвиг-Гольштайн-Готторпским, он от рождения будет претендентом на шведскую корону и наследником короны всероссийской!
— Да, это так, — обронил коротко и пасмурно. И внезапно посмотрел на неё пристально и даже с испугом, — Но, Аннушка! Ты так говоришь... Это... уже? Ты почувствовала?
— Нет, Фридрих. — И — очень мягко, очень женски: — Пока ещё нет. Но ведь это случится! Я знаю, у нас будет сын! Я чувствую... У меня чутьё...
Странное это чутьё, о котором говорил отец и которое является там, где его и не ждут, и не такое, каковым его ждут...
Анна шла в спальню, в их общую спальню. Мадам д’Онуа тёмною тенью отделилась от стены, бросилась, горбясь, протянула руки...
— Вы просили?! — почти требовательно. Женщина!
— Он напишет, попросит, напомнит. Но я не верю в освобождение. Это иллюзии...
— Но просьба, Ваша просьба будет исполнена?
— Да, да. Я и сама прошу...
Исхудалая старуха ушла, растворилась в полутьме...
Мавра Шепелева отсылала и отсылала цесаревне Елизавет Петровне подробные письма. Писала бойко и скоро. Описывала местную знать (были и милые люди, были), рассказывала о местных развлечениях, о гостях... Маврушка была, что называется, «шустрая», да и привязана была к Елизавет Петровне. И старалась в письмах острить, шутить, веселить цесаревну, которой не так уж сладко приходилось. Вести доходили. Жених, епископ Любекский, скончался простудною горячкой. Герцогиня отписала младшей сестре утешительное письмо. Чьей-то теперь невестой будет объявлена Елизавет? Как всё это трагикомично и унизительно!.. А впрочем... Утешая сестру, Анна писала о славной Елизавете английской: после смерти отца, славного и жестокого Генриха VIII, Елизавете пришлось влачить жалкое существование, бороться за корону, и она перебывала невестой многих принцев и королей, но в конце концов сделалась правительницей великой державы английской...
Анна откинулась на стуле, сощурилась на исписанный плотный бумажный лист. «И что это я пишу? Елизавета I английская!.. Прославленная королева... Конечно, чудесный утешительный пример для моей Лизеты!.. Будто я желаю ей царствовать! Будто я хочу видеть её, её, на троне всероссийском! Но неужели и это мне предстоит? Соперничество с младшей, родною сестрой! Мне? Моим детям? Нет, нет, всё устроится к лучшему. Не дай Бог дожить!..» И вдруг Анна почувствовала — о, чутьё! — и почувствовала странное как бы прикосновение — словно бы рука судьбы оттиснула свою печать: «Исполнено...» Похолодели виски...
Дворцовый сад в Киле, разумеется, не мог равняться с петербургским Летним, с «царским огородом». Анна последнее время чувствовала небывалую потребность в каком-то движении вперёд, хотелось мчаться в карете, вперёд, вперёд, вперёд!.. Куда?.. Приказывала приготовить выезд и ехала в порт, где отплывали и прибывали корабли. Ах, как прав был отец! Море — это чудо, истинное окно, растворенное в мир, в этот неведомый, большой, кипящий действием мир... Или никакого такого мира и нет? Или повсюду одно и то же? И даже самые великие события слагаются из мелочного интриганства и мелких подлостей? Вот и брат Алексей стремился вперёд, в большой мир, чего-то ждал от Венеции, Неаполя... Дождался!..
Приказала возвращаться во дворец.
Её выезд — вороной крупный цуг — был подарком ей от герцога. Когда он повёл её во двор и показал карету, золочёную, обитую внутри красным рытым бархатом, и этот вороной цуг лошадей, в шорах, с перьями... Всё, как ей хотелось!.. Но всё же она спросила настороженно:
— Снова долги, Фридрих?
— Не думай о моих делах. Что говорил твой отец? Мена должна бояться мужа! И потому радуйся и не думай. Просто радуйся. Я желаю порадовать тебя хоть чем-то!