Поэтому я собираю всю силу воли в кулак, протягиваю руку вперед и спокойно прошу:
– Отдай. Это личное.
– Зачем тогда на виду держишь? — задает резонный вопрос.
Вообще, я прекрасно понимаю, что такие вещи нужно хорошо прятать или вообще сжигать по прошествии лет. Но творческий Плюшкин внутри меня и мысль «мне это надо» убедили доводом, что кроме как бумаге, я больше никому не могу доверить свои размышления, боль и чувства. Вот и берегла блокнот, как память.
А еще как варп[1] во времени, с помощью которого можно заново пережить дорогие сердцу дни.
– Кто знал, что ты вломишься ко мне домой и начнешь совать свой нос в чужое нижнее белье? — Я скрещиваю руки на груди, стараясь выглядеть невозмутимо.
Гром скептически хмыкает, внимательно вглядываясь в мое лицо. Проверяя, боюсь ли я, что он может найти что-то интересное в личном дневнике.
И почему я раньше не замечала, какая он мразота?
Как много всего начинаешь подмечать только с возрастом…
– Да не парься ты, выглядишь так, словно вот-вот пар из ушей пойдет, — он игриво подмигивает мне и протягивает блокнот обратно. — Держи. Я не такой подлый, как тебе могло показаться, — говорит он, будто отвечая на мои недавние мысли. — А вот дразнить тебя, Веснушка, — всегда отдельный вид удовольствия. — Олег скалится и тычет указательным пальцем в кончик моего носа.
Запрещая себе думать о том, что я в который раз купилась и доставила мажору удовольствие своей реакцией на его издевки, вырываю дневник у него из руки. Но что-то идет не так и гадкий блокнот (который я обязательно спалю к чертям собачьим!) выскальзывает, падая на пол и раскрываясь примерно на середине.
Гром присаживается, помогая поднять его, но взгляд мажора невольно цепляется за то, что там написано.
– Не читай! — ору громче, чем нужно, и кидаюсь на опережение.
Однако уже поздно. Я вижу это по зеленым глазам парня.
– Ника, ты… — растерянно произносит он, но закончить фразу ему не удается.
От моих воплей проснулась мама, и ее шаги теперь набатом стучат по нашим ушам.
– Быстро! — панически шепчу я, активно жестикулируя Олегу, чтобы он прятался под кровать.
В шкафу он попросту не поместится, а так хотя бы есть шанс…
Действуя на опережение, несусь к двери, чтобы перехватить маму в коридоре. Выскочив из комнаты так, словно за мной несутся адские гончие, я чуть не сбиваю родительницу с ног.
– Ника. — Она испуганно округляет глаза и хватается за сердце. — Ты чего кричишь и носишься по дому в два часа ночи?
– Живот прихватило. — Я корчу убедительную рожицу и стремительно несусь в сторону туалета, прижимая к груди многострадальный дневник.
– Ох, дорогая, в аптечке есть все необходимое, — доносится мне в спину. Но я уже закрываю дверь дамской комнаты на замок, опускаю крышку унитаза и усаживаюсь сверху.
Ладони дико влажные и слегка подрагивают. Подушечки пальцев онемели — так сильно я вцепилась в страницы блокнота, не позволяя им закрыться. Желая узнать, что именно Олег успел прочитать.
«…Сегодня Гром впервые обнял меня. Я до сих пор ощущаю прикосновения его рук на своем теле, его дыхание на шее и мурашки, охватившие меня... А его запах! Настоящий восторг! С ума можно сойти! Мне кажется это какой-то мажорский одеколон. Точно услышала корицу и… орех? Нет, наверное, это древесные нотки! И кажется, был цитрус… Словами не описать тот трепет, что меня охватил! Я, наконец, ощутила, что такое „бабочки в животе“… Восторг неописуемый! Так хочется узнать, каково это — целоваться с самим Олегом Громовым. Какие на вкус его губы. Вот только… Олег никогда не должен узнать, как сильно я люблю его, потому что он встречается с моей сестрой. Я должна засунуть свои чувства подальше и воспринимать его как друга, иначе могу лишиться даже этих счастливых мгновений…»
– Черт! — тихо выдыхаю я. Роняю голову на сложенные руки и с силой зажмуриваюсь. В носу першит от того, что хочется плакать.
Почему именно эта страница?! Почему?.. Что он успел прочитать? Ту самую строчку, выдающую меня с потрохами? Или Гром видел только начало?