– У меня же выходной! Можно я посплю, а? Пожалуйста! Грядки никуда не денутся до вечера, — канючу я и накрываю голову подушкой, чтобы не зарыдать от обиды и нежелания что-то делать.
Эта неделя вышла слишком тяжелой. В частности из-за Громова, который усложняет и без того нелегкую жизнь обычной провинциалки. То есть меня.
Вот только мама об этом не знает и поэтому…
– Вероника! Сейчас же вставай! Вечером Лола хочет познакомить нас со своим молодым человеком, поэтому грядки нужно прополоть сейчас, чтобы освободить вечер. Да и я хочу пирог с клубникой испечь, так что все равно придется идти на огород.
– Ну так соберите только клубнику, приготовьте свой пирог и устраивайте застолье! Я и одна прекрасно справлюсь с сорняками. Не говоря уже о том, что не горю желанием знакомиться с очередным парнем Лоло, — вырывается у меня, после чего мама открывает дверь и заходит в комнату.
– Сейчас же прекрати. — Она упирает руки в боки. — Мы одна семья и не должны разделяться! Никто не виноват в том, что твоей сестре не везет с мужчинами. Мы должны ее поддержать.
Я молчу, зная то, о чем мама и не догадывается. Однако озвучивать горькую правду не спешу. Вряд ли впечатлительная и упахивающаяся до изнеможения ма выдержит, узнав всю подноготную своей любимой дочери. Да и я сама буду выглядеть, как стукачка и гадина, которая точит зуб на свою сестру из зависти.
– А меня, мам? Меня кто поддержит? — тихо спрашиваю ее, так и не найдя в себе силы посмотреть ей в глаза.
Пока тереблю в руках край покрывала, в комнате воцаряется тишина. Но она обманчива, потому что я буквально кожей чувствую, как густеет воздух, а пространство начинает искрить.
Сейчас начнется…
– Я пашу ради вас с утра до ночи! Практически без выходных! Все, лишь бы вы ни в чем не нуждались. Меня хоть раз кто-то пожалел? Кто-то подумал обо мне? Твоя сестра поступила в такой престижный университет! Получила путевку в жизнь! У нее одной будет достойная профессия!
– И поэтому мы должны загубить свои жизни ради ее благополучия? — выкрикиваю я, перебив мать. От злости даже решаюсь посмотреть ей в лицо. — Сколько можно? Лола то, Лола се! Мы с тобой тоже люди! И если бы она была поужимистее, то никому из нас двоих не пришлось бы работать без продыху!
– Ника… что ты такое говоришь… — опешивает она, хватаясь за сердце.
Я вскакиваю с кровати и встаю напротив мамы, скрещивая руки на груди.
Подгоняемая накопившейся за последние года усталостью и хроническим недосыпом, выкрикиваю, давя в себе слезы обиды:
– Тебе давно пора снять пелену с глаз! Она не такая хорошая, какой ты ее выставляешь! А мы не ее рабы! Пусть тоже на подработку устроится, чем валяться в кровати целыми днями да с подругами шляться по барам день через день!
Мама сглатывает, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. В глазах, которые так похожи на мои, мелькает привычное мне разочарование.
– Надо было лучше тебя воспитывать, — сурово бросает она, прежде чем уйти из комнаты. Но я все равно слышу то, что ма бурчит себе под нос уже в коридоре: — Сама виновата, Алла. Вот была бы построже…
Обида клокочет в груди, и я оседаю на пол, чувствуя себя совсем обессиленной.
Жалею ли я о своих словах? Да. Но только потому, что от них никакого толку. Себе только хуже сделала и все. Теперь мама еще и обижаться будет дня два как минимум.
Дверь осталась открытой, поэтому я не сразу замечаю третье действующее лицо во всем этом спектакле.
– Не думала, что в тебе столько яда, Ника, — качая головой, произносит Лола. Она стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди.
Больше ничего не говоря, сестра уходит вслед за мамой, посылая мне напоследок взгляд полный снисходительного пренебрежения.
– Да чтоб вас всех! — кричу им вдогонку и стучу кулаком об пол.
Хочется убежать. Хочется напиться. Хочется сделать что угодно, лишь бы быть отсюда подальше.
Но идти мне некуда. А у алкогольного опьянения бывают ужасные последствия, о которых потом пишут в сводках криминальных новостей. Так что после получасового втыкания в стену я поднимаюсь и иду умываться, чтобы отправиться в огород.
Грядки сами себя не прополют, а если я профилоню, совесть сожрет меня с потрохами. Да и терпеть потом тяжелый взгляд матери в спину и вынужденно извиняться — такое себе. Уж лучше уничтожение сорняков под аккомпанемент угрюмого молчания.