Но больше всего боюсь, что другому человеку это будет не нужно.
Гром сейчас выглядит именно так: руки в карманах серых спортивок, лицо каменное, не выражающее никаких эмоций, взгляд отсутствующий.
— Олег? — Закусив щеку изнутри, смотрю на его широкую спину с четкими, словно прорисованными мышцами. На линии татуировок, спускающихся от плеч к запястьям. — Ты голодный?
— Угу. — Идет в сторону гаража, не выпуская из рук ветровку, в которой пришел. Притом что футболку он только что кинул в стирку.
Собирается ночевать в машине? Или просто провоцирует меня на чувство вины?
— У тебя такой вид, будто ты не спал всю ночь, — пытаюсь поддержать диалог, чувствуя себя по-идиотски.
— Не спал, угу, — подтверждает сухо. И скрывается за дверью, ведущей в гараж, оставляя меня одну посреди коридора.
Да, я знаю, что сглупила. Знаю, что виновата. Но видя, как Гром законно дуется, не могу избавиться от чисто женского инстинкта — обидеться в ответ.
Ну не привыкла я бегать за кем-то! Не привыкла навязываться! Обычно это он…
И тут меня накрывает осознанием:
Я привыкла к тому, что Олег за мной бегает.
Подумать только!
Могла ли я предположить, что Гром когда-то будет бегать за мной? Да никогда!
А теперь он бегает от меня …
Преследовать Олега так и не решаюсь. Не придумав ничего лучше, скрываюсь на кухне. Вожусь на ней около получаса: готовлю нам завтрак, чтобы хоть чем-то занять себя. И особенно свои мысли.
Вот только это плохо помогает. Я все равно то и дело проваливаюсь в размышления.
Одних извинений недостаточно. Я понимаю. Но как теперь все исправить?
Я позволила близняшке себя обмануть. Повелась на провокацию. Сказала, что доверяю Олегу, — и чуть не разрушила все своими же руками!
А если бы Гром не стал разговаривать со мной? Если бы просто промолчал, как вчера?
Я бы уехала, ненавидя его.
Боже…
Какая же я импульсивная дурочка!
Закончив печь блинчики, наливаю мед в небольшое стеклянное блюдце и варю кофе на две порции.
Снова кофе. Уже становится плохой привычкой.
Надо поговорить с Лолой. Я должна бороться за свое счастье. А она не имеет права вмешиваться в мою жизнь. Да и разве сестры так поступают? Когда Лола встречалась с Олегом, я делала все, лишь бы она была счастлива.
Так почему же теперь сестра делает все, чтобы разрушить мое счастье? Мы же семья…
«А была ли у меня вообще семья?» — отдает выстрелом в сердце.
От этой мысли руки начинают дрожать, и я случайно разливаю кофе на столешницу. Капли разлетаются во все стороны, а самые крупные попадают мне на руку, обжигая. Я шиплю ругательства на всю кухню. Бросаю турку в раковину, включаю холодную воду и подставляю под нее обожженное предплечье.
Олег решает появиться ни раньше, ни позже, именно сейчас. Каменное выражение испаряется, стоит ему заметить красное пятно на моей руке и услышать жалобное хныканье.
Кинув какую-то коробку на кухонный остров, он подлетает ко мне.
— Ника, ты в порядке? Сильно болит? Дай посмотрю! — По-весеннему зеленые глаза мечутся от моего лица к ожогу и обратно.
А я…
Я готова расплакаться от того, что он больше на меня не злится. И что его малахитовые глаза снова полны эмоций, когда он смотрит на меня.
— Уже не болит. — Смотрю на то, как парень дует на ожог, и улыбаюсь сквозь подступающие слезы.
Я не чувствую его дыхание на своей коже — мешает сильный поток воды из крана. Зато ощущаю всем сердцем. Рана на нем затягивается, оставляя после себя едва заметный красный след. И уже не больно. О той агонии, которая крыла последние два дня, напоминают лишь слегка опухшие веки.
А если бы я доверяла Грому, то всего этого вообще бы не было.
Вдруг становится так грустно, что я судорожно всхлипываю.
— Ну, ты чего, Веснушка? — Во взгляде парня мелькает неподдельное беспокойство и тревога. — Не плачь, слышишь? Нервное истощение заработаешь. Столько плакать! Любимая моя, хорошая моя, родная… — шепчет он, заглаживая и покрывая поцелуями всю меня.
Я забываю про воду. Про ожог… Вообще обо всем забываю.
Есть только я и Гром. И эти глаза, полные беспокойства за меня. И любви. Такой сильной, что она распирает грудь и сдавливает ребра.
— Олег, — цепляюсь за его предплечья. Всматриваюсь в такое родное и любимое лицо. В каждую его черточку. — Ты меня любишь?
— Конечно, люблю! Люблю, Ника! — хмурится он, отвечая в ту же секунду. Берет мою обожженную руку и, легонько подув на нее, осторожно целует красные пятнышки.