Можно хоть тысячу раз предугадать реакцию родного человека, знать, что он тебе скажет, но быть готовым — никогда.
В груди все сжимается и рвется, а на глаза накатывают слезы. Я опускаю взгляд, не в силах выдержать всю ту ненависть, которой меня щедро обливает близняшка.
Оправдываться не хочется, и я молчу. Прикусываю язык, ибо знаю — разревусь.
Да и какая уже разница? Она давно все для себя решила.
— Кто и показал свою истинную натуру, так это ты, Лоло. И я рад, что Ника наконец сможет снять розовые очки, увидев тебя такой, какая ты есть на самом деле: насквозь прогнившая, продажная дрянь. Посмотри, Веснушка, за кого ты глотку рвала, — кривится Гром и сплевывает в сторону от отвращения. — Лола не стоит ни твоего доверия, ни твоей доброты.
Блондинка расширяет глаза, приходя в ярость от слов бывшего. Набрасывается на него, словно разъяренная кошка. Без разбора размахивает кулаками. Ей уже все равно, попадет она или нет, главное — бить.
Я не в первый раз вижу сестру в таком состоянии. Но привыкнуть к этому невозможно. Сердце все равно болит от жалости и сочувствия. Заслужила она грубые слова Грома или нет — вопрос второстепенный. Важнее то, что прямо сейчас близняшка, так же как и я, страдает от боли, которую он ей причинил.
И продолжает причинять.
— Я был слеп и глуп, — продолжает Олег, как ни в чем не бывало. Словно никто не молотит его кулаками. Словно Лола — просто надоедливая мошка, которая все никак не может отлипнуть. — Как и Ника, я верил в тебя до последнего. Верил, что ты принимаешь меня таким, какой я есть. Со всеми демонами и чертями. Что хотя бы не предашь…
Он замолкает и шумно выдыхает, прикрыв веки. Близняшка замирает с занесенными для нового удара кулаками. Смотрит на парня с уязвимостью в ярких, голубых, словно небо, глазах.
Ждет приговора.
И мой бывший друг, взяв на себя роль ее палача, безжалостно озвучивает этот самый «приговор»:
— Я решил, что ты лучшая партия для меня. Что ты подходишь мне, как никто другой. Спрятал свои зарождающиеся чувства к твоей сестре, лишь бы быть верным тебе и своему выбору. Я любил тебя, Лоло. Любил, как умел. Всем своим проклятым сердцем. Но все это было ошибкой юности. Тупой блажью слепого и упрямого идиота. Только время зря потратил, — снисходительно, но при этом горько ухмыляется Громов.
Я не ослышалась? Он…
— Что ты сказал? — побелевшими губами шепчет Лола, будто вторя вопросам, возникшим в моей голове. Ее глаза прыгают туда-сюда, словно мячик в вышибалах.
Еще немного, и сестра придушит бывшего голыми руками.
— Ты все прекрасно слышала, — он обжигает сестру ненавистью. Склоняется к ней, напирая, как на противника. — Выбрать тебя было ошибкой, — понижает голос до скользнувшего в нем предупреждения.
«Убирайся, пока не поздно», — вот что жалит острием между строк.
Но Лола больше не видит ничего и никого вокруг. Ее взор застилает пелена из жгучего комка ненависти, ярости, боли и агонии. С диким, неистовым, отчаянным воплем она впечатывает свою ладонь в щеку Грома. Бьет второй раз.
А на третий он ловит ее запястья, крепко обхватывает их и рывком отбрасывает девушку от себя со словами:
— Не распускай руки, я тебе не мальчик для битья.
Запутавшись в длинной юбке в пол, сестра оступается и падает назад. Вскрикивает, ударившись о брусчатку и оцарапав ладони. Я вторю близняшке, вскрикивая следом, и, в ужасе от развернувшейся картины, прижимаю ладошку ко рту. Распахиваю глаза, не в силах поверить в то, что вижу. Задыхаюсь от того, как сильно и быстро бьется сердце.
Небольшая заминка, и я бросаюсь к сестре, чтобы помочь. Но, будто на стену, наталкиваюсь на ее взгляд — на злые и полные слез ледяные глаза — и резко останавливаюсь.
— Не смей! Не смей подходить ко мне, Вероника! Прекрати изображать из себя вселенскую доброту! — кричит она. — Ненавижу тебя! Как же я вас всех ненавижу! Ты этого хотела?! Этого добивалась?! Поздравляю! Твоя мечта сбылась!
— Лола… — отчаянно заламываю руки, не зная, куда себя деть и как помочь ей.
Как убедить в том, что, насколько бы сильно я ни была влюблена в Грома, я прятала свои чувства только из-за нее.
Между мной и лучшим другом, которого я все еще люблю, всегда стояла она — моя сестра-близняшка. И я всегда выбирала Лоло и ее благополучие. Знала, чем все обернется, проскользни хотя бы толика тех чувств, которые я испытываю к Громову.
И за все мои страдания, за все то, что я делала ради сестры, я получаю это? Несправедливые обвинения и ненависть?
Моя рука, тянущаяся к Лоле, опускается вниз. Ладонь сжимается в кулак.