Спрятаться.
Не заплакать от жалости к себе и от его внезапной доброты.
Но новый поток слез уже душит горло. Дышать становится тяжело. Тело охватывает мелкая дрожь.
А с губ срывается судорожное:
— Мама ненавидит меня, потому что я такая же, как и отец. Она сказала… — договорить не получается. Очередной надрывный всхлип, и я роняю лицо в ладони. Плачу громко и горько. Но лес вновь прячет мою слабость в свои объятия.
Вот только эти объятия слишком теплые, а слова — слишком ласковые и заботливые, чтобы быть частью природы.
— Поплачь, Веснушка. Выплачь все, что накопилось. Пусть эта боль выйдет из тебя вместе со слезами. Сразу полегчает, поверь, — успокаивающе произносит бывший друг, нежно поглаживая меня по голове. — Я не думаю, что Алла Сергеевна на самом деле ненавидит тебя. Люди в большинстве своем выплескивают наружу то, что копится у них внутри. И если она выплеснула на тебя негатив, значит, она сама варится в этом всем. И причина не в тебе, а в ней и твоем отце. Просто ты попала под горячую руку, так сказать. Уверен, она уже тысячу раз пожалела о том, что наговорила тебе.
Мне хочется заткнуть уши и не слушать Грома, сделавшего логически верные выводы. Хочется оттолкнуть его и закричать, что он не прав.
Но он чертовски прав.
И от этого лишь хуже.
— Почему я, Олег? Скажи? Почему они обе меня ненавидят? За что? Что плохого я им сделала? — причитаю я, заливая соленой влагой наверняка дорогущую брендовую футболку, прячущуюся под косухой.
— Потому что ты не такая, как они. Ты видишь мир иначе. Стараешься видеть свет там, где его в принципе быть не должно, — произносит он странным тоном, будто последняя фраза далась ему непросто. — Они не тебя ненавидят. Они ненавидят сами себя. Просто никто никогда тебе в этом не признается. Винить других в своих же недостатках проще. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Сам через это прошел.
Я поднимаю зареванное лицо на Грома и смотрю на него широко распахнутыми глазами. От удивления даже слезы высыхают.
По лицу парня ничего не понять, но от него слишком явно веет сожалением. И злостью, которую он старательно пытается спрятать.
— Поэтому не слушай никого и живи так, как тебе подсказывает сердце, — продолжает он, обводя большим пальцем контур моих губ.
— Сердце подсказывает мне бежать.
— Тогда беги, Веснушка. Беги и не позволяй сожалениям овладеть твоей душой, — хрипло шепчет Олег и склоняется к моим губам для поцелуя.
В последний момент я отворачиваюсь. Прячу лицо в изгибе его сильной шеи. Зарываюсь в нее холодным носом и буквально тону в личном запахе парня, который кутает меня с головой вторыми объятиями.
Кожа вдруг становится сверхчувствительной, реагируя на каждое касание Громова дрожью. Вместе с этим приходит осознание, как непозволительно близко мы находимся друг к другу. Во рту поселяется сухость. Дыхание спирает в груди, когда я отчетливо начинаю чувствовать его руки под своей джинсовкой.
— Мне некуда бежать, — голос звучит глухо и печально.
И этот контраст с тем, о чем мы говорим и с тем, о чем я думаю, взрывает мозг.
— Тогда я заберу тебя с собой, Веснушка. Только попроси. — Он прижимает меня сильнее. Еще ближе. Буквально вжимая в себя.
Словами уговаривает, но действиями кричит: «Не отпущу. У тебя нет выбора».
Сердце в груди сжимается от его слов и заходится неистовым ритмом. То будущее, о котором я так часто грезила, маячит перед глазами. Протяни руку — и вот оно. Бери!
Но…
— Нет, — трясу головой. — У нас нет и не может быть будущего. Ты любишь Лолу. Ты сам мне об этом говорил. Много раз! Ты просто играешь со мной. Когда я надоем, ты опять вернешься к ней. Или к какой-нибудь своей фанатке.
Я не знаю, зачем говорю все это. Не знаю, действительно ли так считаю, или это пагубное влияние моей старшей сестры. Но в груди болит и тянет, и я говорю все, как есть.
— Ника… — Он выдыхает горячий воздух мне в волосы. — Прости, что заставил тебя так думать. Прости, что использовал тебя в своей мести. Я уже говорил, что готов всю жизнь вымаливать у тебя прощение, если понадобится. Но давить тоже не собираюсь. Ты ничем не будешь мне обязана, если я заберу тебя с собой в город. Живи в моей квартире, сколько хочешь. Захочешь, я вообще съеду, — беззлобно усмехается Гром. Я не вижу, но слышу улыбку в его голосе, и от этого почему-то становится теплее.
Только спустя минуту я понимаю, что, оказывается, мои чувства — не мысленная метафора. Я успела замерзнуть и не знала об этом до тех пор, пока объятия Олега не начали сжигать.