У Марго совсем сбивается дыхание. Глажу её руки, спину. Пытаюсь успокоить её.
– Он сказал, – продолжает она уже со слезами на глазах, – что худший момент в его жизни, это когда он впервые взял меня на руки… был так счастлив, что у него родилась дочь… а потом увидел на бирке пометку… мою группу крови…
Больше Марго не может сдерживаться. Обнимаю её крепче. Я не знаю, что могу ещё сделать для неё.
– Всё это правда, понимаешь?.. – говорит она сквозь прорвавшиеся слёзы, – дело не в ванильной грёбанной херне, типа я все года прожила в обмане, дерьмо сранное… сука, просто в очередной раз я всё разрушила. Я разрушила свою семью одним лишь грёбанным своим существованием…
Хочу ей сказать – нет, Марго, ты не права. Проблема не в тебе, а в твоих родителях. Это они не разобрались в своих отношениях. Ты здесь ни причём. Но она не готова сейчас меня слушать.
Ей надо просто прореветься.
– Мой дедушка убил бы тебя за то, что ты в обуви по дому ходишь.
Марго лежит на диване в комнате, которую она назвала своей. Она укрыта двумя пледами и курткой. Доисторический обогревать топит во всю мощь. Но его тепло ограничивается радиусом на пару метров. Из-за того, что окна не пластиковые, из них сквозит даже сейчас, когда они закрыты. Клетка Больцмана стоит в притык к обогревателю. Но даже он жмётся где-то в углу.
– Ты же сама в обуви. Тут очень холодно.
Она хмыкает и ничего не отвечает.
Я тоже в куртке. Сижу рядом на диване.
Сейчас три часа ночи. На улице -11. А в квартире Марго нет отопления.
Оказалось, что её мать начала на кухне ремонт. Первом делом решили заменить батареи. Но она уехала, поэтому батареи сняли, а новые ещё не поставили. Они стоят прям в коридоре.
Я, конечно, не эксперт. Но, по-моему, здесь жить невозможно. По крайней мере, сейчас. Даже с этим грёбанным обогревателем.
Эта квартира меня докучает. Шкаф-секция во всю стену вместе с сервантом или как это убожество называется. Боюсь представить, сколько в нём хлама хранится. Трельяж в углу. Люстра с тремя тюльпанообразными плафонами. Тут даже ковёр над диваном есть! Ковёр! Даже моя бабушка его сняла в последние годы. А тут до сих пор висит.
Нет, ну я могу понять Марго. Она здесь выросла. Это самая большая комната в квартире. На шкафчиках милые наклейки самолётов. Рабочий стол намного больше, чем тот, который у неё в комнате. Стул недешёвый, с ортопедической спинкой. Он, пожалуй, единственное, что не пахнет «совком». Если разложить диван, здесь человека четыре поместится, мне кажется. В общем, видно, что здесь старались сделать комфортную комнату для ребёнка. Но, конечно, за все эти годы и после всяких съёмщиков всё сильно потрепалось.
Вздыхаю.
– Марго, ты спишь?
Она издаёт какой-то звук, который, должно быть, означает «нет». Но глаза у неё закрыты.
– Послушай меня. Сейчас поспим до открытия метро. И поедем отсюда. Ты здесь не останешься.
– Я не вернусь домой, – бубнит она.
– Я знаю. Мы поедем ко мне.
– К тебе? – Марго даже открывает глаза от удивления, – а как же твоя мама? Женя?
– Ничего страшного.
Она заминается.
– Может, я всё-таки тут останусь? Я не хочу напрягать тебя и твоих родственников.
– А я не позволю тебе оставаться здесь в одиночестве и страдать от своего невроза. Ты моя девушка. Если это кого-то напрягает – это не мои проблемы. Но я, конечно, позабочусь о том, чтобы всем нам было комфортно друг с другом. Так что, пока что поживёшь у меня. Пока я буду решать вопрос с твоими родителями, как и где ты будешь жить. Это не обсуждается.
Кажется, она хочет возразить, но так и не решается.
– А если ты не решишь вопрос?
– В смысле – не решу? Остаться жить у меня – это тоже решение. Хотя бы до конца школы. А там посмотрим.
Марго смотрит на меня как-то странно.
– Что? – спрашиваю.
– Я говорила тебе, что ты меня удивляешь в последнее время? В хорошем смысле. Я не знала, что ты… такой.