– Шурик, а сколько мне лет, по-твоему?
Так. Она, тогда получается, 97-ого, значит 2012 минус 1997 будет…
– Пятнадцать.
– Ну, да, мне пятнадцать, – Милка усмехается, – но в декабре будет шестнадцать. Я 96-го года.
– Почему?
– В смысле, почему? Я так родилась.
Должно быть, это какая-то ошибка.
– Марго говорила, что у вас два года разница. А она родилась со мной в один год – 95-ый. Значит, ты должна быть 97-ого.
– А, – Милка опускает взгляд, – ты просто не так понял.
Как это не так? Допустим, так: у Марго день рождения в июле 95-ого, а у Милки в декабре 96-ого. Где же здесь два года? Это год и – сколько? Год и четыре месяца.
– Хочешь сказать, что Марго просто округлила? На самом деле, между вами год и четыре?
– Типа того, – Милка дотрагивается до носа, потирает его, – забей, что мы спорим? Это не так важно.
Киваю. Но всё равно это как-то странно.
Слышу шаги в коридоре. Марго заходит на кухню. Она уже в домашнем – в футболке и коротких шортах. Улыбаюсь, замечая её татуировку – я так давно её не видел. Марго подходит к холодильнику, открывает его.
– Саш, ты есть хочешь?
– Да не, не особо.
– Врёшь же, – она достает контейнер из холодильника, – я утром приготовила макароны по-флотски, будешь?
Киваю, улыбаясь. Я действительно всё-таки немного проголодался, а от макарон по-флотски точно не откажусь.
– Ну ладно, – Милка поднимается с места, – я к себе пойду.
– Да сиди уж, – Марго накладывает макароны в две тарелки, – мы всё равно ко мне в комнату пойдем.
– Прия-я-ятного аппет-и-ита-а-а, – говорит Милка нараспев, уходя с кухни.
Пиканье микроволновки.
Сидим на кровати Марго. Она пьёт чай, уже закончив со своей порцией, а я не люблю быстро есть – растягиваю удовольствие. Параллельно смотрим сериал «Американская история ужасов» через телевизор.
– Не понимаю, – Марго постукивает пальцами по пульту, – почему она так себя ведет.
– Ну, – быстро проглатываю, чтобы не говорить с набитым ртом, – она же, как типичная четырнадцатилетка – типа такая крутая, сама всё знает…
– Да я не об этом, – Марго перебивает меня, ставит сериал на паузу, – почему Ильичка так со мной? Я же так старалась. Я действительно старалась.
– Я знаю, – беру её за руку, – просто Ильичка придирается к тебе. Так бывает, без причины.
– Нет, – Марго сжимает мои пальцы, – я сама виновата. Но я не понимаю – она же взрослый человек. Она должна быть умнее. Ведь уже прошло столько времени, и я уже не та шестнадцатилетняя оторва, которой была два года назад. Я изменилась, выросла всё-таки.
– Ты чем-то её обидела? – кладу вилку в рот.
– Если в общем – нахулиганила немного. Ничего серьёзного, это даже её не касалось, но, видимо, её это разозлило, – Марго вздыхает, – вот и что мне теперь делать?
– Попробуй завтра ещё раз ей сдать.
– Нет. Она сказала, что ей надоело со мной возиться, что в четверг соберут педсовет, на котором решат, допускать меня к ЕГЭ по русскому или нет.
– Я не верю, что они тебя не допустят. Не имеют права.
– Имеют, я узнавала.
Наконец-то доев, откладываю тарелку.
– Мне кажется, ты слишком накручиваешь себя, – сажусь к Марго поближе, обнимаю её за плечи, – ну скажи, какая им выгода от того, что ты не сдашь ЕГЭ? И, тем более, им надо будет объяснять, почему они тебя не допускают, всякие бумажки делать. Зачем им так заморачиваться? Ильичка просто пугает тебя.
– Может, ты и прав, – Марго прижимается к моему плечу, – но мне всё равно не по себе. И, получается, я зря в этих олимпиадах участвовала, прошла в окружной тур по физике и математике – а ради чего? Чтобы получить бумажку и подтереться ею?
– Нет. Это, конечно, не зря. Подожди, по математике?
– Ну да. А я тебе не сказала?
Я даже не помню, чтобы она говорила, что участвует. Вот, что значит «забегались».
– Марго, послушай меня, – смотрю прямо в её зеленые глаза, – мы что-нибудь придумаем. Только не опускай руки.
Она кивает, а затем целует меня в губы.
Я люблю московское метро. Особенно вечернее, когда в вагоне мало людей. И ты спишь, и все спят. Потому что вы почти дома.
Когда следующей станцией объявляют нашу, больше не смыкаю глаз. Не хватало ещё проспать и уехать до конечной. Пытаюсь слушать французскую песню, которая играет у меня в правом ухе, но она такая успокаивающая, что глаза сами закрываются… слипаются… а вагон качается… туда-сюда… туда-сюда-а-а…
Нет! Подъём!
В окнах вместо чёрного туннеля уже мелькает наша станция. Бужу Женю, которая устроилась у меня на плече со вторым наушником в левом ухе. Она не сразу врубается, что происходит, поэтому мне приходится вытаскивать её из вагона за руку.