Родила она довольно легко. Многие женщины из обоза имели опыт в этом деле и взялись помогать ей, прогнав лекарей, братьев и офицеров подальше. А умение абстрагироваться от боли облегчило процесс. Глядя, как заворачивают в пелёнку сморщенного малыша с красной кожей и чёрными волосиками, Ота задумалась на несколько мгновений: «Акшайна. Пусть у него будет имя ветра. С такой кровью ему всё равно не быть обычным». Мальчика положили в корзину и вручили Оресу. У мужчины был настолько сосредоточенный и серьёзный вид, будто он отправлялся не в соседнее село, а на разведку в стан неприятеля. Впрочем, в том селе его уже ждали, как и ребёнка. Туго набитый кошель гарантировал семье, принявшей Акшайну, безбедную жизнь.
Казалось, жизнь вернулась в привычную колею. Тренировки, учёба, дежурства, разведка, бои... Помимо прочего, Ота училась закрывать тени, чтобы никто, кроме неё самой и Серого Князя, учившего её этому, не смог открыть в них дорогу. Да, теперь люди с абсолютной уверенностью видели в ней победный стяг этой войны. Так её и называли – Кэссалитэ Норитэль – Нетёмная, ведущая к победе.
Однажды Ота проснулась среди ночи, как была, в одной рубашке начала судорожно раскладывать карты. И молча заплакала. На шум вышел Олитей: «Что случилось, Кэсс?» Она старательно замеряла расстояние и повторяла только: «Мы не успеем! Мы уже не успеваем, даже авангард...», - точка следующего прорыва, и правда, была очень далеко. Даже с учётом того, что протекторы сократят дорогу, выходило почти полдня быстрой езды.
- Когда?
- До рассвета... Я уже послала вестника Йенсу, он поднимает отряд. Но мы не успеем, Оли! – у неё опустились плечи. – Какой там «победный стяг»! Я не могу их защитить!.. Зачем я вообще? Зачем это всё?
Олитей крепко обнял её, положив подбородок на белобрысую макушку «Как выгорели её волосы за эти годы! Великосветские курицы обязательно попытаются заклевать за такой дикарский вид...», - подумалось ему невпопад. Она уткнулась лбом в такую родную широкую грудь и пыталась успокоиться, слушая сбивчивые слова брата о том, что она к себе несправедлива.
- Ол прав, малыш. Ты не можешь быть ответственна за всё, что творится в этом мире. А то, что ты можешь сделать, ты сделаешь. Мы сделаем. – Орес уже надел поддоспешник и пытался приладить кожаный нагрудник, но без помощника это у него получалось плохо. – А если ты хочешь хоть к чему-то успеть, то начни собираться.
Да, это всегда действовало на неё успокаивающе: когда ты действуешь, то на самобичевание не остаётся времени. Через час отряд выехал, налегке, без вьючных лошадей, ведя в поводу только боевых. Оставшийся лагерь гудел растревоженным ульем, готовясь двинуться следом.
Конечно, они опоздали. Они медленно шли по улицам города, на каждом шагу встречая следы отчаянного сопротивления и бессмысленной жестокости. Похоже, что само нападение здесь было... предупреждением? актом устрашения? Неясно, но в плен не увели никого. Зато было множество раненых и замученных. Офицеры и те из солдат, которые имели хоть немного магии, отыскивали среди тел ещё живых людей и вливали в них каплю сил. Остальное было делом лекарей. По счастью, недостатка в последних не было: неподалёку, в соседнем городке в часе езды, стоял Храм Великой матери, где растили целительниц.
Ота остановилась перед женщиной с безумными глазами. Та прижимала к себе переломанное детское тельце. Что-то не давало пройти мимо, но только через несколько мгновений стало ясно, что. Ребёнок был жив. Уже на грани, но у неё, дочери демиурга, был шанс его спасти. Пожалуй, из всех присутствующих, только у неё. Указав братьям на женщину глазами, Ота взяла малыша на руки и ужаснулась в очередной раз. «Это необходимо остановить», - подумалось ей. Но мысли о бессмысленности происходящего были сейчас лишними. Она сосредоточенно искала ту искру, что должна жить в каждом, и нашла её, еле теплящуюся, чтобы напитать жизненными силами ровно настолько, чтобы ребёнок не очнулся в это переломанное состояние. Убедившись, что дитя будет жить, она передала его на руки лекарям и пошла дальше. Они опоздали к бою, но успели к спасению.
Глава 18
Больше всего Ота не любила, если можно употребить здесь это слово, входить вот так в разрушенные селения. Знать, что ты ничем не можешь помочь этим людям и животным, было для неё настоящей мукой, ничуть не меньшей, чем та, которую испытывали пострадавшие. А потому она без зазрения совести пользовалась силой, доставшейся ей от папеньки, совершая маленькие чудеса, заметные только братьям и внимательным лекарям. Так она переставала ощущать себя абсолютно бесполезной и беспомощной.