Во время вывода практически не было потерь. Только машина одна, кажется, сорвалась в пропасть с обледеневшего перевала Саланг. И это при сложнейшем движении огромного воинского контингента по охваченной войной стране!
Даже на обычных учениях или военных маневрах гибнет больше народа при любой, самой идеальной их организации. Так называемые неизбежные потери. А тут практически боевых потерь не случилось!
Я много раз ездил на броне и под броней по долгим дорогам Афганистана. Много раз проезжал через перевал Саланг. Это невообразимое зрелище! Сотни сожженных машин, лежащих по обе стороны дороги, на склонах ущелий и на дне пропастей. Череда придорожных знаков в память о погибших. Там много участков, где при въезде нам говорили — лежите и не высовывайте головы!
После всего этого еще труднее представить, как можно было организовать вывод почти 140-тысячной группировки войск и не потерять практически ни одного человека.
Ведь уходили не крадучись ночью. Уходили организованно, с гордо поднятой головой, достойно исполнив свой долг. Шли с развернутыми знаменами не только на последнем мосту, где снимали телевизионщики.
Позднее, работая в Афганистане послом, я возвращался в эти места с нашими большими военными. Однажды мы ездили туда с генералом Квашниным.
Самое интересное в поездке было то, что мы встречались с Ахмад-шахом Масудом. Происходило это в одном из уникальных мест Северного Афганистана. Я тогда работал первым заместителем министра иностранных дел.
В то время настал момент, когда Ахмад-шаха Масуда нужно было поддержать. Наступление талибов разворачивалось очень мощно, и северянам приходилось тяжело.
Ахмад-шах — наш бывший враг!
С Ахмад-шахом мы обсуждали положение на севере Афганистана, военные проблемы, возможности оказания помощи. Потом состоялся обед. Никаких рюмок на столе не было. Ахмад-шах в этом отношении никогда не нарушал норм Корана. Он жил очень скромно и истинно по-мусульмански.
Не так давно мы открывали выставку, посвященную 85-летию дипломатических отношений с Афганистаном. Афганистан стал первой страной, с которой у Советской России были установлены полномасштабные дипломатические отношения. Декрет подписывал Ленин.
На этой выставке присутствовал брат Ахмад-шаха. Очень похож! Но второго Ахмад-шаха нет и уже не будет. Такие люди в любой стране появляются очень редко.
Уникальный человек, и я понимаю, почему его называли «Лев Пандшера»! Его никто не смог одолеть!
Уже после переговоров у меня появилась возможность просто с ним поговорить. Совершенно новое ощущение. Я, как поется в песнях наших ветеранов — афганских бардов, до сих пор видел этих людей только через прорезь прицела. Теперь война уже не разделяла нас, и можно было разговаривать о простых и мирных вещах. Мне кажется, что вряд ли кто-нибудь еще может рассказать о том, что он вот так просто сидел и говорил с Ахмад-шахом о жизни и вместе с ним вспоминал о прошлом.
Если подумать, то особых оснований для задушевных бесед и не было. С басмачами, ушедшими во время Гражданской войны на территорию Афганистана, мы разбирались до 1953 года. Потом недолгое время мирного, даже дружественного сосуществования — и ожесточенная, почти десятилетняя война.
Тот давний разговор с Ахмад-шахом кажется особенным еще и по тому интересу, который ясно чувствовался с обеих сторон. Проявлялся он не только в официально уважительном тоне по отношению к высоким представителям соседней страны, генералу армии Квашнину и первому заместителю министра иностранных дел Пастухову, но в большей степени в искреннем уважении к тем, кто еще недавно стоял по ту сторону фронта и смотрел на мир Ахмад-шаха Масуда сквозь прорезь прицела. И особенно к генералу Борису Громову, о котором Ахмад-шах подробно расспрашивал, как бы удовлетворяя свое давнее любопытство.
Действительно, это было мощное и достойное противостояние: Ахмад-шах Масуд и Борис Громов. Воинские таланты и масштаб личностей этих людей достойны друг друга. Интерес и уважение «Льва Пандшера» к Борису Громову безусловно распространялись сейчас и на нас. Ахмад-шаха интересовала страна, которая рождала таких военачальников, как бывший командующий 40-й армией.
Может показаться удивительным, но уже на этой встрече, когда после вывода войск прошло не так много времени, те самые моджахеды, которые непримиримо дрались с нами, вспомнили довоенное словечко — шурави (друг) и кричали нам, улыбаясь.