Я знал, кто впереди меня сейчас, один из колышлеевских, Никонов, в синей майке с большой цифрой «8» на спине. Он шел чуть впереди, метров на пять, и я видел, что у него уже просел темп. Корпус начал клониться вперед сильнее, шаг укоротился слишком резко.
Я добавил скорости. Подключил руки, не сильнее, а четче, амплитуднее, локоть выше.
Стопа пошла чуть резче, с меньшим временем контакта. Дыхание раскрылось до два-два, я рискнул, потому что финиш это место, где плеврит можно один раз подразнить до того как он ответит серьезно, главное добежать до финиша.
Через пятьдесят метров я добрался до плеча Никонова. Еще двадцать метров и я поравнялся с ним. Через десять и вырвался вперед на полметра. Никонов цеплялся за меня еще двадцать метров, потом отстал.
Я взял пятое место.
Сзади ускорился Ткачев. Я слышал его дыхание у себя за правым плечом, шипящее и частое.
Он не пробивался вперед, просто шел на привязи, ждал моей ошибки. Я не дал ему шанса. Шаг ровный, дыхание стабильное, наклон корпуса тот же.
Последние пятьдесят метров финишная прямая, на той же дорожке, где стартовали. Кравцов впереди в двадцати пяти метрах, уже отрабатывал последний накат, плечи задраны, видно, ушел в кислородный долг по полной.
За ним еще один бековский, нашел резерв. Третьим шел кто-то из колышлеевских, кого я не запомнил по разминке, рывком отыграл это место у первого ПТУ-3 на последнем повороте. Четвертым этот самый ПТУ-3, в форменной куртке. Я пятый.
Сзади Ткачев попытался сделать последний рывок на финишной черте, рванул из-за плеча, по третьей дорожке. Я почувствовал его тень слева.
Не оглянулся и не стал дергаться, рывок на финишной черте редко получается у того, кто ждал на привязи всю дистанцию. Молочная кислота в мышцах не дает резкого ускорения.
Ткачев пробежал у моего плеча, но не смог пробить. Я пересек белую известковую линию финиша на полметра впереди него.
Не стал останавливаться сразу. Это правило, которое я повторял себе как мантру, потому что сердце шестнадцатилетнего подростка это не сердце тренированного спортсмена. Резкая остановка после двух километров на пределе вызывает тот самый ортостатический коллапс, при котором подростки падает в обморок прямо у финишной черты.
Я перешел на трусцу, потом на быстрый шаг, на медленный и еще больше сбавил темп. Двадцать метров, тридцать и сорок.
Дыхание раскрыл до глубокого, бок тут же отозвался резкой болью, на пятерку, я ушел обратно на частое дыхание, зажал бок ладонью, и боль осела до минимума.
У дальней бровки я остановился. Уперся руками в колени, наклонился вперед, голову опустил. Считать пульс на запястье в таком состоянии нельзя, пальцы дрожат, не нащупаешь.
Я считал на сонной артерии, под нижней челюстью справа, двумя пальцами. За пятнадцать секунд насчитал сорок четыре удара.
Сто семьдесят шесть в минуту. Высоковато, но не катастрофично.
Через тридцать секунд после финиша пульс упал до ста шестидесяти. Через сорок пять до ста сорока восьми.
Восстановление пошло, но медленнее, чем летом. Летом, при том же темпе, у меня за сорок пять секунд пульс уходил на сто двадцать пять — сто тридцать.
Ну что поделать, плеврит, две недели простоя, недосып и нервы. Все понятно.
Я выпрямился. Сглотнул вязкую слюну. Во рту стояла металлическая горечь, от молочки в крови, проникшей через слюнные железы. Знакомый вкус, как и боль в боку, родной, узнаваемый, прилипший.
Кравцов финишировал, по моим прикидкам, за шесть минут пятьдесят восемь секунд. На двадцать секунд раньше.
Он стоял теперь у финишной черты, в окружении своих подпевал, Сашки и подбежавшего Толика, что-то говорил, отдышавшись. Лидия Михайловна записывала результаты в протокол, сверяясь с напарницей, стоявшей со счетчиком кругов.
Главный судья Кошкин зафиксировал последний финиш, это прибежал тот самый, который курил у стены. Пришел двенадцатым, едва переставляя ноги.
Я заметил Ефимова.
Он стоял у стены раздевалки, чуть в стороне от судейской, в плаще-болонье, с папкой в руках. Серый плащ, фуражка не на голове, а на сгибе локтя.
Очки в роговой оправе, посаженные на середину носа, как тогда, в спорткомитете. Я не заметил его до старта, наверное, он подошел во время бега, когда мы мотали наши круги.
И сейчас он стоял и смотрел на меня. Не на Кравцова, финишную черту или протокол в руках Лидии Михайловны. Только на меня.
Посмотрел еще мгновение, потом отвел взгляд, открыл папку, что-то отметил карандашом на верхнем листе. Видимо, протоколировал ход соревнований, явку и общий отчет.