Шестьдесят метров. Не дистанция, ерунда, но для первого раза в этом теле достаточно.
Не перегружать сердце, не рвать мышцы, не форсировать. Это я знал твердо, форсирование враг номер один.
Тело не машина, которую можно починить в гараже. Тело живая система, и если его сломать на старте, ремонт займет не недели, а месяцы.
Вышел на берег. Песок обжигал ступни. Лег на спину, закрыл глаза.
Солнце красным пятном стояло за веками. Дыхание раз, два, вдох, три, четыре, выдох.
Пульс частый, выше ста, но ровный, без перебоев. Через двадцать секунд стал реже.
Через сорок почти норма. Для этого тела, для этих легких, для сорока одного килограмма быстрое восстановление. Неожиданно быстрое.
Сердце здоровое, сосуды чистые, четырнадцать лет возраст, когда организм прощает все и восстанавливается за минуты.
Рядом плюхнулся Витька. Мокрый, тяжело дышащий, с прилипшим ко лбу песком. Сел, обхватил колени руками. Молчал, хотя это редкость для Витьки. Потом повернулся.
— Лех, — сказал он, и в голосе не было насмешки, только искреннее, круглоглазое удивление, — тебя кто так научил?
Я посмотрел на него. Курносый, веснушчатый, уши торчат, почти как мои, капля воды стекала по носу и висела на кончике. Потом на реку. Темная вода, блики солнца, ивы, противоположный берег с глинистым обрывом. Потом снова на Витьку.
— Сам, — сказал я.
Витька кивнул. Уважительно, без вопросов. Деревенская логика, если человек умеет что-то делать, значит, научился. Откуда дело десятое. Умеешь, значит молодец.
С обрыва на том берегу, с треском и грохотом, подъехал мотоцикл. ИЖ-49, синий, с хромированным бензобаком и треснувшим крылом.
Колька Рябов, шестнадцать лет, крепкий, широкоплечий, в тельняшке и кирзовых сапогах, которые он носил в любую жару, потому что если есть мотоцикл, значит надо носить сапоги. Заглушил двигатель, спустился к воде. За ним двое парнишек, мельче, помладше, свита.
Колька разделся на обрыве, демонстративно, не торопясь, чтобы видели. Крикнул что-то вниз, через реку, слова разнеслись над водой, отразились от ив:
— Громов, ты чего это, моряк? Откуда ты, деревенщина, руками махать научился?
Свита засмеялась. Не злобно, привычно, по обязанности.
Я не ответил. Лежал на песке, смотрел в белесое небо.
Колька прыгнул с обрыва, с криком, бомбочкой, подняв столб воды и грязи. Все смотрели на него.
Надька Климова, уже в купальнике, стояла у воды по щиколотку и смотрела тоже, но не восхищенно, а так, как смотрят на шумную собаку, ждут, пока набегается.
Колька вынырнул, фыркнул, поплыл к нашему берегу, саженками, размашисто, мощно, но коряво. Голова задрана, локти ходят рычагами, ноги молотят по воде.
Сила есть, техники ноль. Плывет быстрее меня, мышцы позволяют, но устанет тоже втрое быстрее. На четырехстах метрах я бы его обошел даже в этом теле. На восьмистах обогнал бы вдвойне.
Я перевернулся на живот, уткнулся лицом в предплечье. Песок пах рекой, камни приятно согревали кожу.
Триста метров туда-обратно. Пять раз в неделю, утром, до жары.
Через две недели увеличить до четырехсот. Через месяц до пятьсот.
Работать технику, поворот, старт с берега, дыхание. Найти ровный участок без течения для интервалов.
Пульс считать по сонной артерии, часов нет, но секунды можно отмерять счетом. Четыре удара в секунду при нагрузке это сто шестьдесят ударов в минуту. Снижать до ста за минуту отдыха. Если не снижается, перегруз, надо отступить.
Витька рядом ковырял палкой песок, строил что-то. Сестры Климовы плескались на мелководье.
Колька с компанией шумел у обрыва. Репродуктор в деревне начал бормотать вечернюю сводку, звук долетал сюда еле слышно, марш превратился в тонкий металлический писк.
Солнце медленно съезжало к лесополосе. Тени от ив вытянулись до середины реки.
Я лежал на горячем песке пензенского Хопра, в июле тысяча девятьсот семьдесят первого года, в теле четырнадцатилетнего пацана, который весил сорок один килограмм и ни разу в жизни не видел бассейна. А в голове, на автомате, уже составлялась таблица — дистанция, время, пульс, план на завтра.
Глава 4
«Советский спорт»
Сельская библиотека располагалась в левом крыле клуба, том самом перестроенном амбаре с неровными окнами. Отдельный вход, сбоку, три ступеньки вниз, пол библиотеки оказался ниже уровня земли, бывший амбарный подпол, углубленный и обшитый досками.
Дверь тяжелая, на пружине, обитая дерматином, из-под которого торчала серая вата. На двери табличка, рукописная, тушью на картонке: «Громовская сельская библиотека. Часы работы: пн. — пт. 10:00–17:00, сб. 10:00–14:00. Выходной воскресенье».