Слепни кружили над головой, садились на потную кожу, кусали через рубашку. Я давил их машинально, не прерывая работы, хлопок по шее, мокрый след на ладони.
Степаныч объявил обед. Все побрели к деревне.
Косы на плечо, лезвием вверх. Шли тяжело, молча, без утренней переклички.
Витька рядом со мной, бледный, с кругами под глазами, губы потрескались. Надька Климова несла грабли, после обеда женщины и подростки пойдут ворошить подсохшее сено, мужики продолжат косить.
Я шел и считал. Не нормативы, не секунды, а калории.
Каша утром двести, хлеб сто пятьдесят. Молоко сто. Каша на перерыве тоже двести. Итого шестьсот пятьдесят.
Расход за утреннюю тренировку двести-триста калорий. За три часа косьбы минимум шестьсот.
Итого в балансе дефицит на двести пятьдесят калорий, и это только до обеда. К вечеру, после ворошения сена и вечернего плавания, дефицит удвоится.
Мое новое тело растет, тренируется и вдобавок работает в поле по шесть часов, в результате недополучает топлива. При таком режиме мышцы не наращиваются, а сгорают.
Организм, не получая достаточно белка и калорий извне, начинает перерабатывать собственную мышечную ткань. Катаболизм. Враг любого спортсмена, а сейчас тем более, потому что и перерабатывать-то нечего, сорок один килограмм, из них мышц дай бог килограммов пятнадцать.
Нужен белок. Мясо, рыба, яйца, творог. Мяса в доме маловато. Яйца куры несут три-четыре штуки в день, мать продает на рынке в Сердобске, два десятка по рубль двадцать, деньги на керосин и соль.
Зорька дает молоко, из молока можно сделать творог, но молоко тоже идет на продажу. Забрать себе значит отнять у семейного бюджета.
Остается рыба. Хопер в трех километрах. Рыба бесплатная, ничья, лови сколько хочешь. Можно сделать удочку, леску купить в сельпо, крючки там же, за копейки.
Встать в четыре утра, сделать пробежку до реки за три километра, это и есть тренировка по бегу. Потом полчаса рыбалки, обратно с уловом.
Пескарь, плотва, окунь мелочь, но двести граммов речной рыбы это тридцать пять граммов чистого белка. Каждый день. Бесплатно.
Мать ждала меня с обедом на столе, щи и картошка. Я вымыл руки под рукомойником, сел и с аппетитом поел.
Руки дрожали. Мозоли на ладонях горели. Спина деревянная, от поясницы до лопаток. Через час надо идти обратно, ворошить сено.
За окном Степаныч прошел к правлению, без косы, в чистой рубашке, кепка на затылке. Обеденный перерыв.
Через час снова поле. И так до конца июля, пока не закончится покос. А покос это три-четыре недели, зависит от погоды. Четыре недели из восьми до соревнований.
Работаем.
В восемь часов вечера солнце опустилось за лесополосу, но до темноты еще больше часа. Сейчас июль, долгие вечера, небо еще светлое, розовато-серое, с тонкими перистыми облаками, неподвижными, как нарисованными.
Жара отступила, не ушла, но ослабла, воздух стал мягче, от огородов потянуло прохладой, а от реки сыростью.
Сенокос закончился в шесть. Мы отработали восемь часов с косой и граблями, если считать утреннюю смену, обед и послеобеденное ворошение.
Поужинали кашей, молоком и огурцами. Мать ушла к Зорьке, из коровника слышались звон ведра, мычание, привычные вечерние шумы.
Я заставил себя переобуться в кеды, вышел за калитку и побежал.
Три километра до Хопра по той же грунтовке, по тем же колеям. Ноги после дня с косой тяжелые, ватные, икры забиты, квадрицепсы гудят.
Бежать не хотелось. Тело просило горизонтального положения, кровати, подушки, сверчка за печкой и восьми часов сна.
Но легкая трусца после тяжелой статической работы лучшее средство восстановления, разгоняет кровь, вымывает из мышц молочную кислоту, расслабляет фасции. Активное восстановление, так это называется в спортивной физиологии двадцать первого века.
Сейчас это называется проще: «размяться после работы». Только в Громовке после работы не бегают, после работы валятся отдыхать.
Темп медленный, шаркающим шагом, километра четыре в час. Дорога пустая, поле скошено наполовину, правая сторона в валках, подсыхающих и желтеющих, левая нетронутая, темно-зеленая, с метелками тимофеевки.
Пахло свежим сеном, терпко, медово, тот запах, который в будущем в крупных городах продают в ароматических свечах за пятьсот рублей, а здесь он бесплатный, имеется повсюду, дышишь им, пока не перестаешь замечать.
На полпути меня обогнал велосипед. Витька Мосин на «Орленке», зеленом, с облупившейся краской и скрипучей цепью, руль обмотан синей изолентой.
Поперек руля удочка, самодельная, из орехового прута, леска намотана на деревянное мотовило. Витька притормозил, поравнялся со мной, закрутил педали в обратную сторону, чтобы ехать рядом.