Дыхание. На вдох грудная клетка расширяется, ствол поднимается. Выдох, грудная клетка сжимается, ствол опускается.
Между выдохом и следующим вдохом пауза, две-три секунды естественной задержки дыхания, когда тело неподвижно, легкие пусты, диафрагма расслаблена. Респираторная пауза окно для выстрела. Все мировые рекорды по стрельбе поставлены в этом окне, между ударами сердца, между выдохом и вдохом.
Я выдохнул. Мушка опустилась на центр круга. Пауза.
Палец потянул спусковой крючок, плавно, миллиметр за миллиметром, без рывка. Тут главное не дергать.
Рывок и пуля уйдет на сантиметр вбок, а на пятидесяти метрах сантиметр превращается в три. Нажатие как выжимание капли из пипетки, медленное, равномерное давление, до момента срыва шептала, и момент этот должен стать сюрпризом, не ты решаешь, когда будет выстрел, ружье решает само.
Щелчок. Отдача легкая, мелкашка почти не толкает тело, не то что крупный калибр. Запах пороха ударил в ноздри, острый, кисловатый и знакомый.
Митрич подошел к столбу. Посмотрел на картон. Повернулся ко мне. Лицо все то же, прищуренное, неподвижное.
Но что-то в глазах изменилось, это еще не удивление, скорее внимание. Как у охотника, заметившего движение в камышах, не понял еще что там, но уже пристально смотрит.
— Давай еще четыре.
Четыре патрона. Четыре выстрела, с тем же ритуалом, вдох, выдох, пауза, нажатие.
Рука чуть дрожала, мышцы предплечья и плечевого пояса не привыкли к статике удержания, три килограмма на вытянутых руках, даже лежа, это хорошая нагрузка для пятнадцатилетних мышц. К четвертому выстрелу мушка плавала шире, контроль уходил. Но первые три я держал ровно.
Митрич снял картон с гвоздя. Принес. Положил на верстак. Пять пробоин, маленьких, аккуратных.
Первая в центре круга, чуть правее. Вторая рядом, левее на сантиметр. Третья в центре. Четвертая ниже на два сантиметра, это у меня поплыли мышцы. Пятая левее и ниже, слишком большой уход.
Для первого раза в жизни фантастика. Для пятнадцатилетнего пацана, никогда не державшего винтовку, такое невозможно.
Для взрослого мастера спорта по пятиборью в теле пятнадцатилетнего пацана все логично, мышечная память стрелка хранится не в бицепсах, а в мозжечке, в моторной коре, в нейронных цепях, отвечающих за мелкую моторику.
Тело новое. А вот мозг старый. Палец знает, как нажимать. Глаз знает, куда смотреть. Дыхание знает, когда остановиться.
Митрич прищурился. Достал «Приму», опять закурил. Затянулся, долго, медленно, глядя на картон с пробоинами.
— Ты раньше стрелял, — сказал он.
Не вопросительно, а утвердительно.
— В школе проходили. На уроке НВП, — сказал я.
Он посмотрел на меня. Потом на картон. Потом снова на меня.
Не поверил, конечно, в школьных тирах такой кучности не дают, там винтовки разбитые, мишени на десять метров, и ученики палят в потолок. Но спорить не стал. Деревенская вежливость, не лезь в чужое, если не просят.
— Ладно, — сказал он, точно так же, как полчаса назад. — По субботам, в шесть утра. Пять патронов мои, остальные твои. Найду тебе коробку «Олимпа» до субботы, потом сам покупай. И вот что, чистить ружье научу сейчас. Садись.
Он показал. Я внимательно слушал, хотя и знал, что надо делать.
Разрядить, открыть затвор, извлечь патрон, убедиться, что ствол пуст. Шомпол латунный, с щеткой на конце, смочить маслом «ВО» из жестяной масленки.
Вставить в казенную часть ствола, протолкнуть до дульного среза, вытянуть. Повторить три раза.
Сменить щетку на ветошь, протянуть насухо. Проверить, поднять ствол к свету, посмотреть в канал. Нарезы четыре, спиральные, блестящие, без налета.
Снаружи ствол протереть промасленной тряпкой. Затвор извлечь, протереть, тоже смазать. Собрать. Поаесить на крюки.
Я делал все под его присмотром. Руки слушались, мелкая моторика на уровне, пальцы точные, хоть и тонкие. Митрич поправил один раз, хват шомпола: «Не дави, веди», и все.
Через двадцать минут винтовка висела на стене, вычищенная и смазанная. Я вымыл руки под рукомойником во дворе, вода пахла железом, из колонки, не из колодца.
Найда ткнулась мне в колено мокрым носом. Я почесал ее за ухом, машинально, как это делал Митрич.
— Спасибо, Дмитрий Палыч.
Он кивнул. Затянулся «Примой». Прищурился на столб, где три минуты назад висел картон.
Вернувшись домой, я достал из стопки битых кирпичей у сарая один, целый, красный, с выщерблиной на углу. Взвесил на руке, килограмма три с половиной, тяжеловат. Нашел полкирпича, примерно полтора килограмма. То, что нужно.
Встал у стены дома, с той стороны, где не ходит тетя Паша. Вытянул правую руку вперед, горизонтально, положил кирпич на раскрытую ладонь. И так и стоял.