Рябов человек, от которого она зависела, как зависит каждый колхозник от председателя. Просить у Рябова направление на соревнования, когда Рябов хочет, чтобы Лешка шел в ПТУ, это ход. Тонкий ход.
Мать бухгалтер, она считала не только деньги, но и расклады. Если Рябов подпишет направление, значит, не против. Если не подпишет, это будет повод придраться.
Она встала. Налила молока в кружку, себе, вторую мне. Отрезала хлеб. Движения привычные, точные, экономные. Думала.
— Справку из школы сам возьмешь?
— Сам.
— В Пензу на автобусе?
— На автобусе. Или на попутке.
— Деньги есть?
— Рубль тридцать. Хватит на билет в один конец. Обратно попуткой.
Она посмотрела на рубль тридцать, не весело, а так, как бухгалтер смотрит на статью бюджета. Рубль тридцать это десять литров молока, это две пачки чая, это четыре буханки хлеба. Не мелочь.
Молчала. Долго. За окном уже утро, солнце, петух орал в третий раз, Зорька мычала в хлеву, дожидаясь дойки. Все как всегда
— Ладно, — сказала мать.
Она не сказала «да» или «разрешаю». Не сказала «молодец, какой ты самостоятельный». «Ладно» деревенское, универсальное, означающее, не одобряю, я не понимаю, но я не мешаю. Пока.
Она взяла ведро и вышла доить Зорьку. Дверь хлопнула, шаги послышались на тропинке, затем раздался звон цепи в хлеву.
Я сидел за столом. Рыба в ведерке на крыльце шевелилась, плотва билась хвостом о стенку, подлещик пускал пузыри. Утреннее солнце ползло по клеенке, осветило край стола, кружку с молоком, хлебные крошки.
«Ладно» это еще не «да». Но «ладно» это все же не «нет». А со Степанычем можно говорить завтра.
Я допил молоко, вымыл кружку под рукомойником и вышел. Постоял на крыльце, посмотрел на солнце, вдохнул запах скошенного поля.
Потом пошел к правлению. Степаныч курил обеденную папиросу в полдень, но утром, до поля, он десять минут стоял у ворот зернохранилища, проверяя наряды на день. Десяти минуты достаточно для одной фразы.
Я нашел его у зернохранилища. Фанерный планшет в руке, карандаш за ухом, кепка на лоб. Рядом два тракториста, ждали наряд.
— Степан Никифорович.
Он обернулся. Посмотрел быстро и цепко. Ждал.
— Матери я сказал.
Прошло всего пару мгновений. Он кивнул. Убрал карандаш из-за уха, сделал пометку в планшете.
— После обеда зайди в контору. Бланк заполним.
Повернулся к трактористам, а я ушел.
Глава 12
Провокация
Вечер теплый и долгий, солнце сидело над лесополосой и не торопилось уходить.
Деревня к семи часам вытекала из дворов наружу, старухи садились на лавочки у калиток, мужики шли к правлению, курить и обсуждать уборочную, молодежь направлялась к клубу.
Клуб по вечерам оживал. Не то чтобы там происходило что-то особенное, кино привозили по субботам, танцы устраивали по праздникам, лекции раз в квартал, приезжал агитатор из района.
Но крыльцо клуба, широкое, дощатое, с перилами, служило деревенской площадью, сюда сходились после ужина, сидели на ступеньках, на перилах, на перевернутых ящиках. Курили, лузгали семечки, слушали транзисторный приемник, если кто-нибудь приносил.
Сегодня приемник принес Колька Рябов. Латвийский, прямоугольный «ВЭФ-202», в кожаном чехле, с телескопической антенной и круглой ручкой настройки.
Вещь дорогая, двадцать семь рублей в магазине радиотоваров, если достать. Колька раздобыл с помощью отца, разумеется.
Приемник стоял на перилах крыльца, настроен на «Маяк», пел Муслим Магомаев, песня «Синяя вечность», негромко, с потрескиванием на высоких нотах.
Компания собралась человек восемь. Колька в центре, на верхней ступеньке, ноги расставлены, локти на коленях.
Тельняшка, кирзовые сапоги, кепка задом наперед. Шестнадцать лет, крепкий, широкоплечий, руки большие, красные, рабочие, хотя работал Колька мало. Отец-председатель ставил его на легкие наряды, а летом и вовсе отпускал «помогать матери».
Рядом двое из его компании, Генка Сорокин, пятнадцать лет, длинный, сутулый, с вечно открытым ртом, и Петька Лунев, четырнадцать, маленький, юркий, смеялся любой Колькиной шутке, как по команде. Свита.
Чуть в стороне, на нижних ступеньках, Витька Мосин, сестры Климовы, еще трое-четверо из деревенских и покровских, пришедших пешком из соседнего села. Надька Климова сидела на перилах, болтая ногами, коса через плечо, лицо равнодушное, но глаза внимательные, все фиксирующие.
Я подошел к восьми. Не к клубу, проходил мимо, шел от конюшни, от Егорыча, через правление, по дороге домой.