Фельдшер принял через сорок минут. Семен Аркадьевич, худой, лет пятидесяти пяти, в белом халате с пожелтевшими лацканами, очки на кончике носа, за ухом карандаш. Руки сухие, жилистые, с коротко стриженными ногтями.
— Раздевайся. На что жалуешься?
Я снял рубашку. Ребра привычно торчали наружу, но уже не так, как в июле.
Мышцы на животе обозначились, предплечья уплотнились, плечи стали чуть шире. Два месяца тренировок. Тело менялось, медленно, но все-таки менялось.
— Боль при глубоком вдохе, — сказал я. — Справа, в нижней части грудной клетки. Уже три дня.
Семен Аркадьевич надел стетоскоп. Приложил холодную металлическую головку к груди.
Сказал: «Дыши». Я задышал как собака.
Головка стетоскопа перемещалась к ребрам, под лопатку, на спину, снова вперед. Фельдшер слушал молча, с закрытыми глазами, чуть наклонив голову, как радист, ловящий слабый сигнал.
Потом пальпация. Сухие пальцы прошли по ребрам, надавливая точечно, по костям, в межреберье. При нажатии на шестое-седьмое ребро справа я дернулся.
— Тут?
— Да.
Он снял стетоскоп, повесил на шею. Снял очки, протер полой халата и надел обратно.
— Когда началось?
— Три дня назад. После купания.
— В речке?
— В Хопре.
— Ночью, небось?
Я промолчал. Он кивнул, как человек, получивший то что и так ожидал услышать.
— Плеврит, — сказал Семен Аркадьевич. Голос ровный, без драмы, констатирующий, как у Степаныча, когда тот говорил что «скоро дождь будет». — Воспаление плевры, оболочка вокруг легких. Не пневмония, до нее не дошло, но рядом ходишь. Полез в холодную воду, переохладился, организм молодой, но слабый, грудная клетка неразвитая, и вот тебе результат.
Он выписал рецепт на серой бумаге, химическим карандашом, почерк врачебный, неразборчивый.
— Покой. Тепло. Горчичники на ночь. Теплое питье. Аспирин, одна таблетка три раза в день. Никакой нагрузки. Никакого плавания, бега или подъема тяжестей. Две недели минимум.
Он протянул рецепт через стол. Я взял бумагу. Посмотрел на нее.
Две недели. Соревнования пятнадцатого-двадцатого сентября. Сегодня третье.
Две недели покоя это до семнадцатого. Из четырех недель до старта две вычеркнуты начисто.
— На ногах не переноси, — добавил Семен Аркадьевич, уже глядя мимо меня, в окно, где за тополями виднелась крыша райкома. — Если перейдет в пневмонию, то не неделями будешь лежать, а месяцами. Мать предупреди.
Я надел рубашку. Застегнул пуговицы, пальцы слушались, руки не дрожали.
Поблагодарил. Вышел в коридор. Линолеум скрипел под кедами. В коридоре пахло хлоркой и вареной капустой из столовой напротив.
На улице стояло бабье лето. Солнце грело, тополя на Кирова начинали желтеть, золотые, с бурыми краями листья кружились и ложились на асфальт.
Женщина с авоськой шла мимо, в авоське белый батон и бутылка кефира. У магазина «Культтовары» витрина с будильниками, тремя гипсовыми статуэтками и стопкой тетрадей в клетку.
Обратную попутку я ждал на выезде из города сорок минут. Доехал на «ЗИЛе» с мешками комбикорма, сидел в кузове, на мешках, трясся и дышал мелко и часто. Боль в боку возвращалась при каждой кочке.
Домой пришел к пяти. Мать на работе, в конторе. Сел на кровать. Достал тетрадь.
Открыл на странице с графиком. Столбцы цифр за два месяца, аккуратные и ровные. Бег тысяча метров за три минуты пятьдесят две секунды. Подтягивания девять раз.
Плавание четыреста метров свободным, восстановление девятнадцать секунд. Стрельба у Митрича тридцать два из пятидесяти, уже стабильно. Метание гранаты на двадцать девять метров. Вес уже сорок шесть килограммов.
Все шло вверх. Каждая неделя и строчка прибавляли секунды, метры, килограммы. Кривая росла ровно и уверенно, как температурный график на стене в конторе матери.
Теперь кривая пойдет вниз.
Я закрыл тетрадь. Положил на стол, рядом с клеенкой в аляповатых цветах. Рецепт от Семена Аркадьевича спрятал в карман, мать увидит, задаст вопросы, потом наложит запрет, а это конец всему, что я планировал.
На следующее утро я вышел на пробежку. Не в полную силу. Трусцой, шаркающим шагом, по обочине проселка, мимо скошенных полей и стогов, уже слежавшихся и потемневших от сентябрьских дождей.
Первый километр прошел нормально. Дыхание неглубокое, короткие вдохи и выдохи. Боль в боку тлела, не вспыхивала.
На втором километре попробовал ускориться, перейти с шести минут на пять. Ребра тут же напомнили о себе, я ощутил острый укол в правом боку, как шилом. Пришлось сбросить темп и дотрусить до поворота.