Я сидел на третьей парте у окна. Рядом Витька, мы так уже сидели все старшие классы.
За окном виднелся школьный двор, площадка с турником и брусьями, за ней огород, за огородом длинная, метров двадцать поленница, полная наколотых березовых чурок, и ровно сложенных. За поленницей забор, а за ним поле.
Физика единственный предмет, на котором можно не притворяться. Формулы сами всплывали в голове.
Механика, кинематика, динамика, все это я знал на уровне инженерного диплома, и школьные задачи записывал автоматически, не вслушиваясь. Рука выводила формулы Лехиным почерком, корявым, с нажимом, с наклоном влево.
Свой прежний, инженерный, мелкий, с вертикальными буковками, чертежный, я научился скрывать за неделю. Быстро приспособился имитировать мой новый почерк крупный, подростковый, кривой, с ошибками.
Прозвенел звонок. Электрический, дребезжащий, на стене коридора, как будто кто-то бьет ложкой по кастрюле. Перемена пятнадцать минут. Класс вывалил в коридор, шум, толкотня, топот по паркету.
У окна в конце коридора широкий, деревянный подоконник, окрашеный белой масляной краской, любимое место школьников, сюда садились, тут ели и болтали. Вид из окна на огород и поленницу.
В огороде росла капуста, рядками, кочаны крупные, тугие, с синеватым налетом. Между рядами тропинка, по ней шла техничка тетя Дуся с ведром помоев из столовой, выплеснула на компостную кучу и вернулась.
Витька сидел на подоконнике. Ел бутерброд, ломоть черного хлеба с тонким слоем масла, и докторской колбасой.
Бутерброд стандартный, деревенский завтрак в дорогу, калорийно, дешево, не портится за четыре километра. Жевал молча и смотрел в окно.
Я стоял рядом, облокотившись на стену. В коридоре гомон, визг, кто-то бежал по паркету и поскользнулся на мастике, раздался грохот и дружный смех.
Витька прожевал бутерброд и проглотил. Не поворачивая головы, глядя на огород, на капусту и на тетю Дусю с ведром, спросил:
— Леш, ты зачем вообще в Сердобск ездишь? Тебя ж не пускают.
Витька знал, что направление от колхоза уже оформлено, Степаныч подписал ходатайство, а бланк у Рябова на столе. Вот только Рябов не подписал.
Уже неделю бланк лежит в правлении, и каждый день мать заходит к секретарше и спрашивает, и каждый день отговорка «Михал Петрович еще не смотрел». Не прямой отказ, а увертки. Рябовские бюрократические трюки, не подписать, но и не отказать, подержать, подождать, посмотреть, как повернется.
Я молчал.
Витька не отстал. Откусил еще кусок, прожевал, крошки посыпались на школьные брюки, он стряхнул машинально.
— Я просто спрашиваю. По-человечески.
— До пятнадцатого ждать, — сказал я. — Крайний срок заявки еще неделя. Если не подпишет, поеду сам, без направления. Индивидуальная заявка, через районный спорткомитет.
— А так можно?
— Можно. Сложнее, но можно. Нужна справка от фельдшера и справка из школы. От школы Борис Михайлович уже дал. Фельдшер Анна Ивановна, она тоже не откажет.
— А без колхоза?
— Без колхоза, не от «Урожая». Просто от себя как добровольца энтузиаста. Результат тот же, только в протоколе будет указано что я нет от спортивного общества.
Витька посмотрел в окно. Капуста, поленница, забор и поле. Кочан на ближнем рядке треснувший, перезревший, из трещины торчал белый лист, как флажок.
— А на кой тебе это? Хоть убей не пойму.
Вопрос простой, прямой, без подтекста. Витька не спрашивал про Олимпиаду, про мечту или про смысл жизни. Витька спрашивал конкретно, зачем тебе районные соревнования по многоборью ГТО в Сердобске?
— Чтобы потом попасть на областные, — сказал я. — Районные это отбор. Областные в ноябре в Пензе. На областных просмотр от спортобществ. Если показать результат могут взять в секцию. В городе. С тренером, залом и с нормальными условиями.
Это не вся, но правда. Секция в городе только первая ступенька. Первая из многих.
За ней спортшкола, за спортшколой юношеская сборная, за сборной взрослый спорт. За взрослым спортом уже виднеется Монреаль, семьдесят шестой год.
Но Витьке не нужен расклад по всей лестнице целиком. Витьке нужна первая ступенька, конкретная и понятная.
— А, ну тогда понятно, — сказал Витька. Допил из бутылки молоко, теплое, из дома, в бутылке из-под кефира, заткнутой бумажной пробкой. Вытер рот рукавом. — Я на твоем месте давно бросил бы.
Не осуждение и далеко не восхищение. Просто факт, искреннее мнение. Витька понимал, что это тяжело. Видел, что я не бросаю. Значит уважал мое решение, хоть и не понимал его до конца.