Снова раздался звонок. Дребезжащий, кастрюльный. Витька спрыгнул с подоконника, отряхнул последние крошки с брюк. Пошел в класс. На пороге обернулся:
— Если Рябов не подпишет, скажи мне. Батя знает одного мужика в спорткомитете, в Сердобске. Может, поможет.
Витькин отец колхозный шофер, тихий мужик, непьющий и немногословный. Знакомый в спорткомитете, значит, возил кого-то на охоту или чинил кому-то машину. Деревенские связи не телефонные книжки, а услуги, оказанные когда-то и не забытые.
— Спасибо, Вить.
Он кивнул и исчез за дверью.
После уроков надо идти четыре километра обратно. Грязь подсохла, после полудня поднялся ветер, подтянул облака, но дождя не дал.
Ботинки все еще мокрые, носки хлюпали при каждом шаге, на ногах холод, мерзкий и сырой. Витька шел рядом, потом свернул к Мосиным. Сестры Климовы убежали вперед. Я дошел до дома один.
Мать оставила записку на столе, карандашом, на обрывке газеты: «Наколи чурки у сарая, на неделю хватит. Щи на печи.» Чурки березовые, привезенные Степанычем на колхозной телеге еще в августе, лежали у сарая, сваленные горкой, нерасколотые.
Каждая весила килограммов восемь-десять, сырые от дождей, с темной корой и белым срезом, пахнущие свежим деревом.
Колун за дверью сарая, на гвозде. Тяжелый, с длинной рукоятью из ясеня, лезвие тупое, широкое, клиновидное, для колки, не для рубки.
Колоть дрова это не тренировка, но работа, требующая тех же мышц, работы спины, плеч и рук. Поставить чурку на колоду, на плоский пень, врытый в землю у сарая, замахнуться, ударить сверху.
Колун входит в торец, чурка лопается на две половины, иногда на четыре, если попасть по трещине. Половины летят на землю, следующая чурка на колоду.
Первая раскололась со второго удара. Вторая чурка сломалась с первого. Третья. Четвертая.
Ритм знакомый, наработанный за прошлые случаи, замах, выдох, удар. Замах, выдох, удар. И так далее.
Щепки летели в стороны, белые на фоне темной земли. Запах березы сладковатый и сырой.
Пятая чурка. Замах, удар и на выдохе, в момент, когда колун вошел в дерево и руки приняли отдачу, я закашлял.
Это не першило в горле, не хрип, а кашель, настоящий, глубокий, сухой, из самого низа легких. Колун выпал из рук, воткнулся в землю рядом с колодой.
Я согнулся, поднес кулак ко рту, кашлял долго и надсадно. Каждый спазм отдавался болью под правым ребром, той самой, утренней, спицей между ребрами. Кашель без мокроты, сухой, лающий, на вдохе слышался хрип, тонкий и свистящий.
Так прошла минута если не больше. Кашель отступил, не прошел полностью, как отлив, оставив после себя слабость в ногах, звон в ушах и привкус железа на языке.
Я выпрямился. Вытер рот тыльной стороной ладони, все чисто, без крови. Это хорошо.
За забором раздались шаги. Неровные, с характерным перестуком, длинный шаг, потом короткий шаг, длинный и короткий и так снова и снова. Хромота. Егорыч.
Василий Егорович шел по улице, от конюшни к дому, в кирзовых сапогах, в ватнике, кепка на лоб. Прошел мимо нашего забора и замедлил шаг.
Не остановился, а притормозил ход. Голову не повернул, в мою сторону не посмотрел, глядел боковым зрением, незаметно, как он умел. Шаг медленнее, медленнее, и вдруг снова обычный, мимо, дальше, к своему двору.
Он видел. Как я согнулся у колоды, как кашлял в кулак, как выпрямился с побледневшим и потным лицом. Он смотрел так, как на небо перед переменой погоды, не удивленно и тревожно, а оценивающе. Облака, ветер, давление и влажность. Прогноз погоды неблагоприятный.
Я поднял колун. Поставил шестую чурку. Замахнулся. Ударил осторожнее, с коротким выдохом, не полной грудью.
Чурка раскололась. За ней седьмая. Восьмая. Дышал часто и поверхностно, чтобы не спровоцировать кашель.
На десятой чурке я остановился. Хватит на три дня. На неделю доколю завтра.
Составил поленья у стены сарая, ровно, корой наружу, как учила мать. Колун на гвоздь, за дверь.
Вымыл руки под рукомойником. Вода холодная, кожа на руках красная, в мозолях, с въевшейся березовой пылью.
В избе щи на печи, в чугунке, еще теплые. Ел медленно, без аппетита. После второй ложки снова запершило в горле, но я удержался, не раскашлялся. Допил молоко. Вымыл миску.
За окном серый вечер, короткий и сентябрьский. По репродуктору слышались вечерние новости, бодрый голос диктора, хорошая сводка по уборочной. Тополя желтые и неподвижные. Где-то вдали лаяла собака.
Осталось совсем немного до соревнований.
Глава 15
Спорткомитет