На другой стене канат, толстый, пеньковый, свисающий с потолочной балки, и два каната потоньше, для лазания. В углу козел и конь для прыжков, обшитые дерматином, с вылезающим поролоном. Под стеной стопка матов, серых, брезентовых, набитых ватой, именно их и перетаскивал Николай Васильевич.
Он стоял у стопки, в синем спортивном костюме, с белыми полосками по швам, и перекладывал маты, ставя их вертикально к стене, чтобы проветрились. Маты тяжелые, каждый весил килограммов пятнадцать, влажные после хранения.
Николай Васильевич брал их по одному, поднимал на ребро, ставил и брал следующий. Движения размеренные, экономные и сильные.
Увидел меня в дверях, выпрямился, вытер руки о штаны.
— Громов? Что-то ты рановато. Случилось что?
— Николай Васильевич, мне нужна помощь.
Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе, как смотрят люди, привыкшие работать со спортсменами, считывая осанку, тонус и состояние. Увидел, наверное, все, бледность, худобу, круги под глазами, выпирающие скулы. Но не стал спрашивать, а ждал, что я скажу.
— Мне нужен аттестованный судья по спорту, чтобы официально зафиксировать контрольные нормативы по многоборью ГТО. Для индивидуальной заявки на районные соревнования. Без протокола с подписью судьи заявку не принимают.
Я изложил это так, как излагал Степанычу, Ефимову и матери. Коротко, конкретно, без лишних слов.
Николай Васильевич сначала молчал. Взял очередной мат, поставил на ребро, прислонил к стене.
Взял следующий. Молчал не потому что думал, это он умел делать быстро, а потому что переваривал услышанное.
Пятнадцатилетний мальчик в семь тридцать утра стоит в дверях спортзала и просит помочь найти аттестованного судью для допуска на соревнования. Не лентяй, списывающий домашнее задание. Не хулиган, прогуливающий урок. Подросток с серой папкой и конкретным вопросом.
— Судейской книжки у меня нет, — сказал он наконец, поставив мат. — Я самбист, не легкоатлет. Многоборье ГТО не моя специализация.
Он замолчал. Повернулся ко мне, скрестив руки на груди, усы шевельнулись, как бывает, когда человек обдумывает что-то и при этом слегка поджимает губы.
— Но в Сердобске есть Палыч. Рогачев Павел Андреевич. На пенсии сейчас, а раньше работал в спорткомитете, инструктором по легкой атлетике. Судья второй категории, в том числе по комплексу ГТО. Мы с ним на областных пересекались в шестьдесят восьмом, он тогда судил финал по кроссу.
— Адрес знаете?
— Адреса не знаю, он переехал. Но знаю телефон, он мне оставлял, на случай если понадоблюсь для судейства на районных. Подожди.
Он ушел в подсобку, маленькую комнатку за спортзалом, заваленную мячами, скакалками и связками лыж, и вернулся через минуту с потрепанной записной книжкой. Полистал, нашел и продиктовал:
— Два-тридцать-четырнадцать. Сердобский номер, городской. Звони лучше вечером, после шести, днем он на огороде.
Я записал номер в тетрадь. Семь цифр, написанных Лехиным почерком, корявых, с нажимом, с наклоном влево.
— Спасибо, Николай Васильевич.
Он кивнул и вернулся к матам. Потом, уже поднимая очередной мат, сказал, не оборачиваясь:
— Громов, ты кашляешь на уроках. Я уже давно слышу. Вылечись сначала, потом бегай.
Я не ответил. Вышел в коридор, где тетя Дуся домывала пол и паркет блестел мастикой.
Стенд с пионерами-героями висел на стене. Через час прозвенит звонок на первый урок, двадцать два человека в моем классе сядут за парты, Семен Борисович будет скрипеть мелом по доске, а на перемене Витька будет жевать бутерброд с маслом и колбасой.
Осталась всего неделя. Я получил телефон нужного человека. Рогачев Павел Андреевич, судья второй категории, на пенсии, звонить после шести.
Окно не закрылось и не исчезло. Оно просто открывалось в другую сторону.
Телефон в Громовке один. В правлении колхоза, на столе у секретарши Валентины Павловны, черный, дисковый, с витым проводом и замком на диске, чтобы не звонили посторонние.
Ключ от замка у Валентины Павловны на связке, вместе с ключом от сейфа и ключом от конторы. Чтобы позвонить надо попросить Валентину Павловну, а она человек Рябова.
Каждый звонок с колхозного телефона на виду и на слуху, и к вечеру вся деревня будет знать, кому Лешка Громов звонил и зачем. Поэтому я попросил позвонить в Сердобск узнать насчет ПТУ.
Валентина Павловна, сухая женщина лет сорока пяти, с химической завивкой и золотым зубом, посмотрела на меня без выражения, отперла замок, подвинула аппарат на край стола. Я набрал два-тридцать-четырнадцать.