С правого конца правление колхоза. Приземистое здание из силикатного кирпича, одноэтажное, с плоской крышей и крыльцом в две ступени.
Побелка облупившаяся, местами до желтоватого кирпича. На фасаде, над входом, красное полотнище с белыми буквами: «Вперед к победе коммунизма!»
Ткань выцвела до розового, буквы пожелтели, правый край полотнища отвязался от гвоздя и свисал углом. Никто не подвязывал, видимо, уже давно.
У входа доска объявлений, фанерный щит под козырьком, на нем три бумажки, пришпиленные кнопками. Я не разбирал текст отсюда, далеко.
Между колодцем и правлением вся деревня. Клуб — длинное здание из потемневших бревен с пристроенным крыльцом и фанерной афишей у входа.
Бывший амбар, перестроенный, окна прорублены уже после, неровные, разной высоты. На афише что-то про кино по субботам, но буквы мелкие.
Магазин-сельпо через три дома от клуба. Железная дверь, зеленая, с навесным замком. На двери расписание, начертанное от руки на картонке: «вт., пт., вскр. 10:00–14:00». Под расписанием небрежно начертано карандашом: «При наличии товара».
За огородами раскинулись поля. Ровные, бескрайние, в этот час серо-зеленые от росы, с длинными полосами пара, где земля чернела и парила на солнце.
За полями лесополоса, ряд тополей, высаженных в линейку, за ними снова поля, и так до горизонта, плоского, ровного, как стол. На горизонте силуэт водонапорной башни, маленький, едва заметный. Соседняя деревня? Ферма?
Река Хопер в трех километрах. Дорога к ней начиналась за правлением и шла через поле, грунтовая, в двух глубоких колеях от тракторных колес.
Между колеями полоска травы, притоптанная и жесткая. Колеи сухие, с потрескавшейся глиной на дне, но по краям видно, что в дождь они превращаются в канавы. Стиральная доска, а не дорога.
Я стоял на крыльце и мотал на память, как на перфоленту. Водопровода нет, вместо этого колодец и рукомойник.
Канализации тоже нет, дощатая будка за огородом, я ее видел вчера, с вырезанным сердечком на двери и обрывком газеты на гвозде вместо бумаги. Электричество дает один провод от столба к избе, тонкий, алюминиевый, на фарфоровых изоляторах.
В доме две лампочки, одна в сенях, одна в горнице, обе без абажуров, обе сорокаваттные, тусклые, как свечи. Розетка одна, у двери, круглая, бакелитовая, в нее воткнута вилка радиоточки.
Телевизора нет. Телефона нет. Холодильника нет, вместо него погреб, вход со двора, крышка из толстых досок, обитых жестью.
Репродуктор на столбе молчал, еще рано. В семь заговорит. По улице прошла кошка, рыжая, худая, с порванным ухом. Посмотрела на меня, зевнула и пошла дальше, к помойной яме за чьим-то забором.
Из-за поворота вырулил трактор. МТЗ-50, «Беларусь», синий, с белой полосой на капоте, узкие передние колеса, широкие задние, выхлопная труба торчит вверх, как перископ.
Дизель работал ровно, с характерным тарахтением, тракторные колеса месили сухую глину, поднимая пыль. За трактором тянулся шлейф, рыжий, медленный, оседал на заборы и лопухи.
Тракторист, мужик лет сорока в кепке и майке-алкоголичке, загорелый до черноты, поравнялся с моим крыльцом и кивнул. Коротко, без улыбки, без слов.
Просто кивок, я тебя вижу, ты меня видишь, этого достаточно. Я кивнул в ответ. Трактор протарахтел дальше, к правлению, и свернул за угол.
Надо разобраться, кто здесь кто. Кто за что отвечает, кто с кем дружит, кто кого не терпит. Деревня такая же система, как спортивная федерация, только меньше и честнее, здесь все на виду.
Мать вернулась к обеду. Я услышал ее шаги от калитки, быстрые, мелкие, деловые. Сам я на правах больного сегодня заслужил выходной от работы в поле.
Скрип двери, стук о лавку в сенях, лязг рукомойника. Через минуту вошла в горницу, платок на плечах, лицо раскрасневшееся, блузка темная от пота на спине.
Нина Петровна Громова, тридцать шесть лет, бухгалтер колхоза «Заря». Вчера я смотрел на нее как на чужую женщину.
Сегодня уже спокойнее. Невысокая, жилистая, с прямой спиной и быстрыми руками.
Все ее движения точные и скупые, ничего лишнего, тарелку на стол поставила одним жестом, нарезала хлеб, три движения ножом, достала чугунок из печи ухватом, на весу, не поставив на шесток, а сразу на стол, на деревянную подставку.
Человек, который годами делает одно и то же и довел каждое действие до автоматизма. Как спортсмен. Только вместо барьеров чугунки, вместо секундомера рабочий день от пяти утра до девяти вечера.
На обед щи кислые, зеленые, с разваренной картошкой, с мясом и сметаной. Хотя как по мне, мяса маловато. Картошка вареная, в мундире, три штуки, рядом блюдце с постным маслом, в котором поблескивали кусочки лука.