— «Спасибо». — Он махнул рукой. — Свои люди, сочтемся. Ты мне родная кровь, племяш. Серегин сын. Я его старше на семь лет был, нянчил его, помню, он маленький меня за ухо хватал и не отпускал, орал «дядя-дядя», хотя я ему брат был. Ну и ты теперь, ты ж моего брата сын, а значит, мне ты тоже как сын. Только не мой, а Серегин, что одно и то же по большому счету.
Он встал и унес тарелки в эмалированную, желтоватую раковину, с двумя кранами, холодным и горячим. Только горячий не работал, обвязан тряпкой, чтоб не подкапывал.
Зашумела вода. Я остался сидеть, допивая чай.
В зале, комнате метров пятнадцати, с одним окном на улицу, стоял диван, продавленный посередине так, что подушки сходились в ложбину. Полированный шкаф с антресолями, на полке за стеклом подшивки «Крокодила», «За рулем» и «Огонька», стопки страниц переложены закладками.
Над диваном висел ковер шерстяной с зелеными ромбами на бордовом фоне, по углу ковра желтое пятно от электрочайника, видимо, опрокинули в незапамятные времена. У окна черно-белый телевизор «Рекорд», с кружевной салфеткой на крышке и слоником из чешского стекла на салфетке. Рядом рулон антенны, привязанный к гвоздю в стене, потому что сама антенна не ловила без дополнительной растяжки.
На подоконнике стояли три горшка с алоэ, толстые и мясистые, с подрезанными нижними листьями, дядя Толя, видимо, лечил себе порезы. Между горшками лежала полупустая пачка «Беломора», и пепельница из консервной банки от шпрот, с обгоревшими спичками.
Дядя Толя постелил на диван белую, полотняную простыню с штампом «маслозавод 47» в углу, вынес из спальни вторую подушку, накрытую наволочкой в полоску, и шерстяное, серое одеяло, в желтом пододеяльнике с прорезью посередине.
— Ну, ложись, племяш. Я в кухне посижу, газеты дочитаю, не буду тебе мешать. Ты, небось, вымотался, на тебе лица нет. Свет потушу в коридоре, не перепутаешь, выключатель за дверью слева, на уровне пояса, я его тебе в темноте нащупаю, если что. Кружка с водой на стуле, мало ли пить захочешь.
— Дядь Толь.
— Ау?
— Спасибо.
— Свои сочтемся, я ж сказал. — Он махнул рукой и ушел на кухню. Через минуту я услышал чирканье спички, потом запах «Беломора», потом тихое шуршание разворачиваемой газеты. Радиоприемник продолжал бубнить, теперь уже о соревнованиях по тяжелой атлетике в Лиме, голос диктора едва-едва пробивался сквозь стенку.
Я снял рубашку и повесил на спинку стула. Расстегнул брюки, аккуратно сложил по стрелке, мать ушила их ровно вчера, надо не помять.
Майку оставил на себе, поверх горчичника, который к этому часу присох к коже почти намертво. Лег.
Диван продавился подо мной. Пружины заскрипели.
Я лег на спину, затем перевернулся на левый бок, на правом лежать не получалось, сильно болело. Подложил руку под голову, поверх подушки.
С улицы доносились звуки, неторопливо проехала машина, потом застучали женские каблуки по асфальту, где-то во дворе залаяла собака и сразу затихла. На лестничной клетке хлопнула дверь, послышались шаги вниз.
Из-за стены, у соседей, едва слышно играл патефон, что-то совсем старое, кажется, Утесов, «У Черного моря», потом стих.
Я закрыл глаза.
Глава 24
Стадион «Утро»
Прием несложный. Я его освоил в шестнадцать лет, еще на первых сборах в Подольске. Потом Сазонов рассказал как надо, подробнее.
Он учил, что за вечер до старта надо прокручивать каждую дисциплину, не как победу, а как технику. Кадр за кадром, как фильм, который смотришь в десятый раз.
Тело запоминает, нервы успокаиваются, утром ты выходишь на поле, как актер, который сто раз отрепетировал монолог. Не зацикливаться на мысли победить или постараться. Надо просто — «встать на колодки, оттолкнуться правой, через семь шагов перейти в подъем, на семидесяти процентах удержать дыхание».
Я начал с бега.
Представил стадион «Труд», шесть утра. Серо-черная дорожка из шлака, утрамбованного и присыпанного мелким гравием, в пятнах от дождя, по краю беговой бровки известковая разметка, кое-где стертая.
Старт по команде судьи, без колодок, с высокого положения. Два километра.
Кеды на ноге простые и серые, на резиновой подошве, без шипов, со сбитой пяткой на правой ноге.
Команда. Срыв. Первые сорок метров не торопиться, выйти из общей кучи, не врезаться в чьи-то локти.
Дыхание носом, на четыре шага вдох, на четыре шага выдох. Через сто метров на три-три.
Шаг короткий, частый, ноги мягкие, стопа ставится под центр тяжести, а не впереди, впереди ставит дилетант, он же тормозит самого себя на каждом шаге. Корпус чуть наклонен, руки работают вдоль тела, не поперек, а то развернутся плечи и теряется кпд.