Запах хлорки, прохлада воды в первый момент, рывок мышц от старта, ровный ритм гребка к середине, потом ускорение. Тело отозвалось в темноте дивана, мышцы спины едва шевельнулись, дельтоиды напряглись на доли секунды и расслабились.
Дыхание стало ровнее. Глубже нельзя, бок отзывался. Поверхностное, частое, но ритмичное.
Руки лежали поверх одеяла, ладонями вниз. Я посмотрел на них, в темноте едва видны, серым силуэтом.
Пальцы чуть подрагивали. Не от страха, а от усталости и от остаточной температуры, которая держалась с утра, никуда не ушла за день. Тридцать семь и одна, может, две.
Бок при глубоком вдохе отдавал короткой и тупой болью. На тройку. На четверку, если повернуться на правый бок. Я лежал на левом и нормально.
С кухни доносились тихие звуки, чайник свистнул, шипение прекратилось, дядя Толя налил себе чая и пододвинул табурет.
Снова зашуршал газетой. «Спидола» переключилась на «Маяк», заиграла заставка, короткая, узнаваемая, с подзвонкой. Потом голос диктора: «Передаем выпуск последних известий».
Я не слушал.
Снова и снова прокручивал задания еще раз, теперь с конца к началу, в обратном порядке. Так учил Сазонов, туда для тела, обратно для головы. Мозг запоминает связи в обе стороны, и утром не цепляется за одну деталь и не зависает на ошибке.
К десятому повтору я уже не следил за деталями. Кадры шли сами, плыли, как кино без звука. Стадион. Турник. Тир. Сектор для метания. Бассейн.
Радиоточка за стеной у соседей сыграла «Спокойной ночи, малыши», очень тихо, едва различимо. Дядя Толя у себя на кухне сказал кому-то невидимому: «Ну ладно, спи, Лешка», наверное, мне, сквозь дверь.
Щелкнул выключатель в коридоре. Полоска света под дверью пропала. Я заснул.
Будильник на кухне у дяди Толи прозвенел в полшестого, дребезжа, как штампованная жестянка о бетон. Я открыл глаза в темноте.
В окне над диваном уличный фонарь стоял желтым кругом, на стекле проступил тонкий ледяной узор по углам, за ночь подморозило. Дядя Толя зашаркал тапочками по коридору, щелкнул выключатель на кухне, завозился у плиты. Запахло жареным салом и яичницей.
Я поднялся, стараясь не растягивать ребра. Бок коротко отозвался. Горчичник за ночь съехал, сплющился, кожа под ним покраснела и зудела.
Я отодрал горчичник, скомкал в ладони, сунул в карман сложенных штанов, выкину по дороге. Натянул синее трико с лампасами по бокам, единственное целое в моем гардеробе, мать выпросила прошлой весной у тети Кати, у той сын вырос.
Затем белую, хэбэшную майку, с заштопанным правым плечом. Поверх старую кофту с высоким воротником.
В сетке-авоське на стуле лежали ленинградские кеды «Два мяча», синие с белой подошвой. Подошва на правой стерта по внутреннему краю, пронация заметная, потом надо будет переучивать постановку стопы.
Шнурки заменил на новые и белые, купленные в магазине «Спорттовары» на Советской за тридцать копеек. Запасных нет, эти на оба круга.
Еще положил бордовые, шерстяные плавки и резиновую шапочку. Свидетельство о рождении и допуск с печатью Ефимова отдельно, в той самой серой папке с завязками, под мышкой.
На кухне дядя Толя поставил передо мной алюминиевую миску с манной кашей, на молоке, с куском сливочного масла, тающим в середине. Стакан чая, два куска сахара, ломоть хлеба с медом намазанным тонким слоем. На второй тарелке два куска хлеба и яичница из трех яиц, на сале.
— Ешь, племяш. Перед боем солдат должен быть сыт, а не пьян, как у нас в части говорили. То что не пьян, это ты, я вижу, выполнил, лицо трезвое и кислое. Теперь работай по второму пункту.
— Я кашу.
— Кашу, ясное дело, кашу. Это для брюха, тяжесть успокаивает. А вот яйца с салом это для крови, для красных шариков, без них далеко не побежишь. Я тебе говорю как человек, который три года ходил по морям на пайке. Без сала на флоте сразу цинга, потом койка в лазарете, потом списание на берег по здоровью.
Манную кашу я съел в четыре ложки. Яичницу медленнее, тщательно прожевывая. Сало в желудке неприятно давило, но белок после двух месяцев на постных щах был нужнее любого комфорта. Чай отхлебнул и выпил маленькими глотками.
— Сколько время?
— Пятнадцать седьмого. — Дядя Толя посмотрел на ходики на стене, с маятником и гирей-шишкой. — Тебе к восьми. Двадцать минут пешком до стадиона, плюс полчаса на регистрацию, да там еще с разминкой возиться. Выходи в полседьмого, как раз без спешки дойдешь. Я тебе на бумажке нарисую.
Он выдрал лист из засаленного блокнота, лежавшего у телефонного аппарата на тумбочке в коридоре. Химическим карандашом начертил план.