— А ты свои мазала? Давай я тебе… — шевельнулся Янг.
— Мазала! Лежи спокойно… Вот, видишь, на руках болячки подсыхать начали… Тут немножко мази осталось, спрячь, в другой раз смажешь. Ну, я побежала! А то еще увидят нас вместе! — Натача вскочила на ноги — бух головой о крышу! Чуть не свернула ее набок.
Почти всю ночь лил дождь. Гремел, не утихая, гром, сверкали ослепительные молнии. По двору неслись потоки воды, унося мусор и нечистоты. Янг сидел по щиколотки в воде — будку подтопило — и, пугаясь и молясь, слушал грозу, слушал, как стонет, скулит, жалуясь кому-то, отец.
3Заснул, должно быть, на рассвете, забившись в угол, и только намучился, а не выспался. Потом перебрался к хлевушку, в котором был заперт отец. Янг успел снова уснуть под дверью хлевушка, но его разбудил Амара.
— Здравствуй, властитель земли и неба! — странно поздоровался он.
— Бессмертный[2], ты?.. Нашел властителя!
— А что? Вся земля под тобою, небо — над тобою. Кто все это сможет у нас отнять? Никто. Пока будем живы — никто.
— Земли подо мной на шаг — да и та чужая. Остров отняли, дом развалили… Ни мамы, ни отца… — Душевная боль исказила лицо Янга, еще минута — и расплакался бы.
— День, начатый со слезами, не приносит удачи, как говорит дед Амос. На вот, подкрепись. И пойдем, — Амара протянул ему два вареных плода пандануса. На плече у Амары висела белая пластмассовая сумка, видать не пустая, потому что низ ее оттянулся, что-то тяжело распирало сумку в стороны.
— Куда… пойдем? — почему-то немного испугался Янг. Вытер глаза, начал выгрызать, высасывать мучнистую мякоть из твердых волокон-жил, которые пронизывали плоды.
— Мы должны взять на себя то, от чего отказались взрослые. Если старшие отступают, вперед должны выходить мы.
— Солнце еще низко, а тебе уже напекло голову.
— Не бойся, я не заговариваюсь. Нам надо оглядеть горы. А может, и правда найдем там вольную землю? Все, что выявим, увидим — расскажем людям.
— Выявишь, разевай рот… Как на болоте, в манграх… У тебя из еды ничего больше нет? Может, отцу подсунем, пока деда Амоса нет? — Янг посмотрел на Амарову сумку.
Интересно, как он относится к лишению свободы отца? Амара же более образован, умеет читать и писать, он не такой темный, как дед Амос. С Раджем дружит, а Радж чего только не повидал, чего только не знает. Каждый день со всякими буржуями встречается, со всего света съезжаются буржуи на Рай. А Радж с ними и по-французски, и по-английски, и по-всякому.
— Вообще… я немного припас… — похлопал Амара по сумке, смущенно покашляв. — Да вдруг мы навредим? Покормим изголодавшегося — сразу умереть может.
Янг молча слизывал слезы с губ, вытирал щеки. Поглядел на двери хлевушка, будто прощался с отцом навсегда.
— Я готов…
Пошли не в ту сторону, где кончались хибарки бедняков и начиналась свалка, а значительно левей, на юго-запад, вверх по склону. Тут были привилегированные кварталы, белоснежные коттеджи среди плантаций бананов, ананасов, кокосовых и ореховых пальм. То там, то сям на проволочных оградах, на заборах, на воротах висели вывески «Private».
— И тут прайвит, прайвит… — читал эти вывески Амара и сжимал зубы. — И тут не суйся, давно уже все стало частной собственностью.
Наконец пригород кончился. Крутизна склона резко возросла. Земля была уже скалистая, изрезана ямами и рвами, заросшими лесом. Некоторые деревья — пахутакавы — были похожи на гигантских сороконожек с уродливо длинными лапами, стволы их почти лежали, разостлав кроны на камнях. Изредка встречались на террасах узенькие клочки полей, были и брошенные участки, заросшие колючим кустарником и бурьяном. Першило в горле от дыма — тут и там вырубали и выжигали лес, пытались расчистить хоть небольшой участок и потом наносить туда земли. Мужчины, занимавшиеся этим, лазали по крутизне, как обезьяны, были почти голые, с небольшими повязками на бедрах. Темные тела блестели от копоти, грязи и пота. Валежник горел плохо, больше дымил, был еще сырой от ночного дождя. Амара старался заговорить то с одним, то с другим из работавших тут.
— А что — те брошенные участки на террасах уже ничьи?
— Можешь считать — ничьи. Там что-нибудь сможет расти только лет через пять. А то и никогда, поливай не поливай.
В голосе мужчины чувствовались усталость и отчаяние, и Амара с Янгом поняли: люди ничего хорошего от своей работы не ждут.