Тогда с меня воистину сошло несколько потов, я лежал совершенно промокший и продрогший, точно только что провалился под лёд и чудом спасся, зацепившись за крепкую льдину. Руки за всё время моих пряток успели порядочно затечь и занеметь, поэтому болезненно пульсировали от притока свежей крови, когда я наконец отпустил острые камни и перевернулся на спину. Звон в ушах тоже пропал, и до меня вновь донёсся старушечий гомон. Теперь я почему-то не сомневался, что все собравшиеся в пещере были именно старухами.
Осталось только спастись, и раз высшая сила дала мне шанс остаться незамеченным, то пользоваться им нужно немедленно. Я дождался очередного порыва ветра и, перевернувшись на живот и подобрав под себя ноги, присел на корточки, пока младенец громогласно звал матушку. Дело было за малым, дождаться прибытия старух с жертвой и что есть силы рвануть по коридору к лифту.
Стоит ли говорить, что несколько минут ожидания тянулись как пара часов? И трижды проклятых старух, вышедших из коридора в грот, я встречал почти с улыбкой на лице, а когда они завернули на выступ, уже выбрался из щели и был готов бежать. Но здесь была совершена ужасная ошибка. Бабки тащили под руки до боли знакомого мне человека. В свете газовых ламп блестело бесчувственное лицо отца моей девушки! Не веря собственным глазам, я на ватных ногах подошёл к обрыву, чтобы ещё раз его рассмотреть, и тут будто ядерная бомба раздирающего душу страха по мне ударил до одури мерзкий и оглушительный хрипящий бас бледного младенца.
«Тварь смотрит!» — завопил он и широко, точно в удивлении и восторге, раскрыл налитые кровью глаза.
Весь грот будто залило грязной мутной водой, в которой мне положено было захлебнуться. Лишь чудеса, творимые человеческим страхом, подбросили мне спасательный круг в виде бегства. Всё вокруг стало размытым, и лишь очертания ещё открытых дверей лифта сияли ярче Сириуса на звёздном небе.
Рассудок вернулся ко мне, когда дрожащие пальцы практически вдавили несчастную кнопку первого этажа. Двери плыли навстречу друг другу чрезвычайно медленно, а в другом конце коридора уже появился силуэт приземистой бабки. По мере приближения ко мне, она странным образом деформировалась, будто слепленная из глины и разломанных сухих веток, отскакивала от стен и потолка, и неумолимо ускорялась. И лишь одна её часть оставалась неизменной, мерзкое багровое лицо на толстой голове, что во время всего невообразимого движения оставалась в одной плоскости, как у курицы. Но издевательски медленные двери лифта всё же оказались немного быстрее видоизменяющейся твари.
Оказавшись на первом этаже, я как обезумевший выпрыгнул из кабины, рассадив до крови колени, выбежал из дома и помчался на людный продуктовый рынок, лишь бы не остаться для преследующей меня старухи лёгкой одинокой мишенью. По рынку я скитался с четверть часа, потом всё-таки решился идти по людной улице к своему дому.
Запершись в комнате, я сорвал со стены одну запылившуюся панель и, прижав её к лицу, громко завыл. Было безумно страшно за девушку, что осталась одна в квартире и, возможно, была свидетелем похищения собственного отца. Когда ужас поутих, я набрал ей на сотовый. И как же тряслись мои руки от одной только мысли, что на том конце провода после долгих томительных гудков я услышу знакомое «матушка». Но девушка взяла почти сразу, сказала, что сидит у подруги и сейчас ей не очень удобно говорить. От горла откатил перекрывающий дыхание ком, в груди разлилось мимолётное тепло. Я не стал рассказывать ей про отца, впрочем, мои объяснения она получила спустя всего несколько дней, когда мы, собрав все необходимые вещи, покинули город и уехали ко мне в деревню.
За день до отъезда я ещё раз поразмыслил и определил точно, что всё увиденное мной не сон и не галлюцинации. В первой половине дня, когда на улице было ещё не очень людно, но уже довольно светло, я взял мощный отцовский фонарик и начал своё так называемое расследование. Заходил в подъезды, представляясь в домофон почтальоном, вызывал лифт и светил ярким белым лучом в щель между кабиной и внешними дверями лифта в поисках дна шахты. И в каждом доме у шахты было дно, в некоторых подъездах оно даже имело собственную подсветку.
В подъезд девушки заходить было особенно страшно. К ней, на седьмой этаж, я поднялся пешком. Она ходила сама не своя, исчезновение отца — единственного живого родителя — неслабо ударило по ней, но я не смел и думать о том, чтобы рассказать всю правду.