Все хотят вбрасывать горячие результаты своих съёмок в липкую паутину вечно голодного Интернета, дабы сполна насытить этого прожорливого и жирного паука его излюбленным лакомством – шокирующим и непристойным контентом, на этот раз оказавшимся за гранью самых смелых ожиданий и любой вменяемой цензуры.
Любопытная отара овец могла появиться на месте с минуты на минуту и начать блеять, поставив тем самым крест на всех новоиспечённых планах отмщения Художника, страннейшим образом тогда пришедших ему на ум.
Ректальный спазм и дикая боль не позволяли так просто взять и соскользнуть с шишковатой ловушки. Ягодичные мышцы несчастного сжимались сами по себе, невзирая на то, что всё остальное тело прекрасно понимало, что это только мешало процессу высвобождения.
Древесный жезл Приапа и седалище альфа-говнюка состыковались настолько прочно, что каких бы действий не предпринимал ревущий блондин, расстыковаться никак не выходило.
Так сплели мойры.
– Нарисуй лучше, ублюдок, – бросив охапку карандашей и бумаги, на полном серьёзе сказал Художник, сам не понимая каким загадочным образом его посетила столь необычная и неуместная идея.
Изнасилованный самой природой Альфа-Болван, казалось, совсем не слышал слов Художника. Ноющий здоровяк всецело окунулся в унижение, уныние и страдания, выжигающие его разорванный сфинктер изнутри.
– Слышишь, рожа козлиная?! – орал взбесившийся мститель.
Серия резких и хлёстких пощёчин смогла ненадолго привести стенающего верзилу в чувство, переключив его внимание с боли в заднем проходе на мелкого наглеца, рьяно шлёпающего ладонью по его раскрасневшейся морде. Шлепки по физиономии – лучшее лекарство от скорбных соплей. То, что доктор прописал.
– П***ец тебе, понял?! П***ЕЦ, сука! – разбушевался обездвиженный грубиян, обильно орошая почву слезами. – Я те всё очко разорву!!!
– Ну ты сам напросился, ушлёпок, – прошипел новоявленный экзекутор, обращаясь скорее к пустоте, нежели чем к матерящемуся субъекту.
Художник сам прекрасно понимал, что вскоре ему грозит “п***ец”. В любом случае просто так отделаться не получится. Ситуация давно вышла из-под контроля. Теперь он малолетний преступник. Терять ему уже было нечего.
После комбинации весьма утвердительных и звучных шлепков по сусалам, Альфа-Болван наконец-таки сдался. Он всё никак не мог осознать того, что от него всерьёз требуют заняться рисованием в столь пикантной обстановке. Его не требуют лакать струю мочи или съесть на камеру оленье дерьмо. Всего лишь нарисовать что-то. Всего лишь немного опозориться. Если, конечно, можно так выразиться, пребывая в настолько необычном положении, беря во внимание нестандартные обстоятельства двухдюймового диаметра, находящиеся в его прямой кишке.
Сползти самостоятельно никак не получалось, как бы он не ёрзал. Бугай решил отделаться лёгкой кровью, смиренно согласившись удовлетворить специфическую прихоть Художника. Он надеялся, что, быть может, тогда его стянут с шершавой древесины до прибытия подмоги. Быть может, люди не успеют увидеть его с внушительных габаритов сучком в гонористой заднице. Быть может, что добродушный сопляк сжалится над несчастным, и он успеет переломать тому дюжину-другую тонких и хрупких косточек, которые звучат как молодые морковки. Но не тут-то было…
Художник счёл, что если Альфа-Болван будет находиться в состоянии ещё более сильного наркотического опьянения, то ему самому, возможно, немного смягчат наказание за его проделки, или, по крайней мере, Альфа-Болвану приличней влетит за пристрастие к психоделическим веществам. Так его вина могла отчасти размыться по общей картине происходящего. А это было бы лучше, чем вовсе ничего.
– Жри свои сраные грибы! – велел Художник. – Все.
Насаженному было не до раздумий о грядущих последствиях. Может, эта непредусмотренная грибная трапеза хоть немного смогла бы затуманить страдания. Или, возможно, наполнила бы его необходимыми силами и храбростью для того, чтобы высвободиться. Даже в силу своей недалёкости он боялся резким движением слезть с деревяшки: у него имелось серьёзное и небезосновательно опасение, что после этого действия из его задницы водопадом хлынет кровь, а он позорно и скоропостижно скончается.
Болван полез в окровавленные трусы и достал оттуда герметичный зип-лок пакетик, и с нескрываемым наслаждением (если только эту эмоцию можно так охарактеризовать, беря в расчёт гримасу жути, служившую тогда основным фоном его фасу) высыпал в рот сушёные грибы.