“Волшебство” не заставило себя долго ждать: истерический смех почтил своим визитом на удивление резко. Хохот фонтаном выскочил из глотки, залив глаза стеклянной радостью и магией тёмного безумия. Преисполнившийся вдохновением торчок схватил карандаши и начал оживлённо чиркать ими по листу бумаги, используя какие попало из них поочерёдно.
Хаотичные рывки точёным грифелем не попадали в цель в половине случаев, оставляя на полотне бестолковые отрезки. Казалось, что оригинальная затея Художника была обречена на провал. Однако рисовальщик всё же разгорелся пламенем энтузиазма. Импульсивная прихоть юного Художника странным образом перерастала в нечто большее, а не только в непонятное торнадо контуров. Очевидно, что благодаря экстремальному допингу одурманенный объект увлёкся творческим процессом.
Пот на лбу обильно сочился из пор. Экстаз поднимал температуру тела до предела. Лицо пугало чудовищным разнообразием мимики.
– Всё, хватит. Эй! Перестань, – успокаивал Художник предмет своей ненависти, испытывая страх и недоумение от творящегося сумасшествия. – Хорош уже.
Густая нить радиоактивного слюнно-грибного крем-супа свисала с выкаченного валика нижней губы переборщившего наркомана-любителя. Он не отвечал опешившему Художнику, всецело предавшись своей важной секретной миссии, летая на психоделическом лайнере где-то в далёком космосе, бороздя Галактику на сверхзвуковых скоростях. Все физические ощущения утратили координаты его мозга, находившегося на крошечной голубой планетке. Лишь краткие и прерывистые послания его губ в формате азбуки Морзе дрыгали карандаш в вибрирующих фалангах.
Художник пытался восстановить контакт Альфа-Болвана с реальностью посредством всё тех же пощёчин, но это уже никак не помогало. Боль не в силах приостановить межгалактические полёты блаженных грибников. Всё происходящее зашло слишком далеко.
Самый необъяснимый и досадный нюанс заключался в том, что начирканный выкидыш наркоманского изобразительного искусства сильнейшим образом приковал к себе внимание Художника, периодически отключая снабжение его организма кислородом.
Это невзрачное творение поистине захватывало дух: оно окутало паренька невидимой шоковой сетью, прищучив его ржавым столбнячным гарпуном сильнейшего изумления. Та самая таинственная магия, что неотступно преследовала неокрепший разум, явилась во всей своей гротескной красе. Чёрно-белая / бело-чёрная карусель таких ничтожных, таких притягательных штрихов. Бессмысленное и всеобъемлющее ничто…
– Нечто… – непроизвольно дрогнули губы Художника.
Аффект в нём начал приглушаться тем самым консонансом, который он слышал в воображении, когда видел что-либо гармоничное и пропускал это сквозь фильтр своего восприятия, смешивая в мозге во что-то поистине неописуемое и непонятное; что-то за чертой людского мироощущения.
Неизвестная потусторонняя сила начала вгонять наблюдавшего в некое подобие гипноза. Его тело начало действовать интуитивно (или он в силу своего помешательства сам этого захотел): правой рукой он взял карандаш, но левая так его и не слушалась. Он выхватил нелепое чудо, которое нарисовало что-то бормочущее антропоморфное существо, недавно бывшее его врагом, теперь полностью потерявшее контакт с реальностью. Тот то плакал, то смеялся, то яро визжал. Видимо, радиоактивные грибы совсем расплавили его мозги.
Художник положил отобранный лист рядом с бубнящим бред дёргающимся телом, а сам, держа повисшей рукой альбом, а пальцами правой крепко сжимая карандаш, ловил волну спонтанного вдохновения, которое противоестественным образом переполняло его, и принялся что-то рисовать. Левая сторона, на которую ранее пришёлся удар бревном, чертовски ныла и практически не слушалась. Всё приходилось делать сквозь острую боль перелома.
В глазах объекта своего странного эксперимента Художник видел нечто удивительное: будто расширенные от наркотика зрачки обезумевшего общались с ним пульсациями, посылая ему некий шифр. В этом полоумном взгляде он узрел то, что всегда хотел видеть – тот самый притягательный Хаос, от которого неспособен был оторваться. Ту самую крайность в глубине самой сути человеческой природы.
Происходящее выходило за рамки любой логики и было похоже на многоступенчатый сон. Довольно пугающий сон. И точно как во сне, не понимая мотиваций собственных действий, мальчик поддался мистическому, возможно, дьявольскому искушению: он продолжал рисовать то, что видел, слышал, ощущал по-всякому. Ощущал не в привычном хрестоматийном понимании, а по-своему: перемешивал эмоции и чувства в некий понятный лишь ему одному код, а затем выплёскивал эту онейроидную смесь на полотно в виде абстрактного рисунка.