– Нечто… – снова молвил Художник.
Глава 2. Значительная мелочь
Одержимый чем-то неведомым парень сидел на кровати в своей богато обставленной комнате, размышляя над недавними умопомрачительными событиями. На плечах его был натянут крестообразный бандаж из эластичных нановолокон, сковывающий движения и причиняющий сильный дискомфорт при каждом вдохе-выдохе. За всё в этом причинно-следственном мире нужно платить.
Нечто, не поддающееся сенсорному восприятию человеческих существ, словно укоренилось в глубинах груди мальчика. Мнимо или нет, оно как будто всасывало Художника в самого себя, но и одновременно являлось его же частью. Видеть (в стандартном понимании этого слова) это он тоже не мог, но будто слышал, мысленно составляя в голове визуальный образ невыразимой субстанции: подмечал нотки тонких вибраций чего-то, что казалось ему абсолютно чёрным, не пропускающим никакой свет. Но в этом таинственном и неосязаемом сгустке имелись и крохотные вкрапления некоего трудноуловимого разнообразия – какие-то разноцветные крупицы, напоминающие звёзды на полотне ночного неба.
Повсеместное ощущение присутствия инородной материи не отпускало психику Художника ни на минуту. Ничего в мире уже не имело столь высокого значение для него; и даже физиологические потребности организма, отошедшие чуть ли не на последний план, удовлетворялись лишь в автоматическом порядке, детерминированном инстинктом самосохранения. Ел он мало и без аппетита, а сон приходил к нему только в часы неимоверного истощения.
После того как он умудрился искалечить двоих одноклассников, было решено его наказать – на некоторое время изолировать от общества. Поистине, домашний арест не являлся такой уж ужасной пыткой для юного бедокура. Он скорее стал давно желанной наградой, полученной по счастливой случайности, – выигрышем в некой секретной лотерее жизни.
Благодаря стараниям хлопотливого и влиятельного родственника, Художнику удалось избежать продажной длани правосудия без каких-либо малейших усилий с его стороны. Само собой разумеется, что отец Художника действовал преимущественно не ради блага сына, а прежде всего для подкормки своего ненасытного тщеславия и властолюбия. Коррупция в законе неизменно блистала добрым здравием, румяными щеками, козыряла высококлассными автомобилями, престижными часами и сферическими, знатно упитанными животами.
Отец – спаситель с архангельским ореолом. Взятка – своеобразная индульгенция, искупающая пропащую душу агнца божьего, невольно свернувшего с пути праведности.
Сломанная ключица Художника безостановочно ныла. Всё его тщедушное тельце, испещрённое синяками и ссадинами, болело и зудело, а след от укуса той самой пчелы-суицидницы всё никак не переставал чесаться. Но всё это не виделось столь уж существенной проблемой, если брать во внимание то, что ему досталось взамен. То самое, чего ему так не хватало.
Адовы врата элитной школы теперь закрыты для юного интроверта. Возможно, что навсегда. Это не могло не приносить радость Художнику: ни единого отвратно-примитивного сверстника в радиусе многих сотен метров. Домашнее обучение стало его верным спутником, открывающим двери к безграничному познанию и саморазвитию. Окружали его лишь тишина и созидательная свобода, наполнявшие каждый момент уникальным смыслом. Он наслаждался бесценным одиночеством, которое позволило ему углубляться в мир фантазий и размышлений, порой столь далёких от обыденности, что казались бы необъятными в своём великолепии. В этих мгновениях уединения зарождались искры вдохновения, а каждая неслышная мелодия безумия превращалась в симфонию идей.
– Спасибо тебе, любимый папочка. Ты такой заботливый. Спасибо! – сквозь ехидную ухмылку молвил он про себя.
*** *** ***
После того как люди всё же отыскали в заповедном лесу Альфа-Болвана и Художника, их взору предстала удивительная картина – зрелище не для слабонервных: насаженный кровоточащей задницей на торчащий из земли сук, весь в соплях, слюнях и грибной рвоте, некогда видный парень – учащийся сей именитой школы, находящийся в дьявольском судорожном припадке, словно в него и вправду вселилась нечистая сила. Юноша периодически выкрикивал невнятные проклятия в пустоту, резко дрыгал всеми конечностями, губы его то сжимались, то вытягивались трубочкой, как у шизофреника с известным синдромом хоботка, а изо рта вырывались ручейки пены. Рядом стоял Художник, неподвижный как статуя, внимательно таращась на многострадального наркомана. Кое-что из его вербальной нелепицы всё же получалось не без труда распознать: