В кривом рисунке, который, к сожалению (или, возможно, к счастью), остался незавершённым, ему удалось разглядеть то, что терзало его и манило к себе годами. Процесс рождения прервали назойливые преследователи, но сметливый парень вовремя успел спохватиться и спрятать творение в самое надёжное место: он разбавил своих чёрно-белых бумажных детищ подлинным (хоть и недоделанным) проявлением Нечто, замешав то в толстую стопку листов с его жалкими подобиями-предшественниками, исторгнутыми в материальный мир его собственным воспалённым воображением без сторонней помощи. Никто и никогда всерьёз не интересовался этой неприметной личной коллекцией мальчика. До той самой роковой секунды, когда веснушчатая пятерня наглеца потянулась к портфелю. К тому же тот злой интерес был направлен не на творчество Художника как таковое, а лишь на нанесение самому пареньку морального вреда.
Неужели всё это породили пресловутые радиоактивные грибы? Наверняка в мучительном извиве агонии и наркотического бреда есть что-то, способное разрушить барьер, разделяющий обыденную реальность и некую параллельную вселенную, бесконечно шлющую ему телепатические послания, что ныне обрели ещё более впечатляющую энергетику и неукротимую активность, но Художник отвергал идею о том, что психоделики являлись тем единственным условием рождения шедевра, которое предопределило всё. Он жаждал уверенности, что всё это облачено в некую более глубокую, более значимую суть, а сам он не случайный наблюдатель, а избранный.
Тогда, узрев, Художник начал осознавать, что вместе с Нечто на свет явился и новый он. Этот “новый он” уже не был забитым молчуном, по крайней мере, в недрах самого себя. Внутри разыгрывался нескончаемый монолог – а может, даже диалог с чем-то потусторонним – о своём великом предназначении, масштабность которого пока оставалась для него не целиком постигнутой. Что-то то и дело подкидывало щепки в разгорающийся костёр его помешательства, озарявшего своим пламенем запутанные тропы мысли, ведущие к самым абсурдным умозаключениям, казавшимся ему вполне рациональными.
– Ты знаешь, что нужно делать…
Голос шептал юнцу о необходимости повторить тот процесс и довести его до логического финала. Когда-нибудь, когда придёт время. Где-нибудь, вдали от любопытных взоров, где никто не сможет его остановить.
Он всегда предавался глубокому доверию к своим внутренним ощущениям, когда речь шла о величии того или иного произведения искусства. В тот момент, когда он впервые лицезрел насильственным образом рождённое изображение – выплеснутый на бумагу чужой экстаз вкупе с жуткими мучениями, его охватила сильнейшая дрожь, что сходно статическому разряду подняла дыбом все волоски на теле. Аналогичного эффекта он ещё никогда на себе не испытывал, созерцая даже самые выдающиеся, по его мнению, шедевры истинных творцов прошлого.
У него не возникало никаких сомнений в том, что это было именно Оно, хоть и неполноценное. Оно желало выйти на контакт с ним, но Ему чего-то для этого не хватало.
Вселенский выкидыш. Абортированное Нечто.
Всякий раз, когда Художнику удавалось остаться наедине со своей драгоценной бумажной стопкой, он, с сильнейшим любопытством, в сто крат превышающим здоровое детское, подобно увлечённому колдуну, корпевшему над древним магическим фолиантом, пристально рассматривал ту самую каракулю, испачканную засохшей серо-коричневой грибной слюной. Вольты возбуждения пробегали по его кожному покрову снова, вздымая наэлектризовавшиеся волоски, как в самый первый раз. Так он получал истое наслаждение, ощущая малые, но значительные моменты отрады посреди тяжкой доли вечного страдальца. Этот процесс аккумулировал в нём энергию, словно долгожданный глоток воздуха для утопающего, вырвавшегося из бездны морской пучины. Нечто вдыхало жизнь в тело Художника, сродни процедуре искусственного дыхания. Подзарядка давала те силы и выдержку, что были насущно необходимы для того, чтобы защищать свою нежную личность от всего мирского дерьма, летящего ему в лицо, будто с лопастей вентилятора.
Учителя и репетиторы посещали мальчика один за другим. Художник изображал заинтересованность, а всё остальное шло своим чередом. Годы – ничто пред Великим. Время придумано смертными.