Ему пришлось развить в себе поразительные способности абстрагирующегося от реальности мнемоника. Он никогда не задумывался всерьёз над тем, чему его учат ординарные люди, похожие друг на друга точно две капли воды. Чему бы то ни было особенному может научить лишь кто-то действительно особенный.
Это были люди, которые, согласно его наблюдениям, едва ли понимали суть того, о чём они неустанно щебетали ему в уши, словно надоедливые канарейки, запертые в клетках собственной ограниченности, неразрушимые решётки коих они сковали для себя сами. Те самые мнимые знатоки-теоретики, кичащиеся числом запомненных ими мудрёных слов, терминов и тезисов, – люди, у которых в их туннельном мышлении никогда не зарождалось никаких антитезисов. Они все попросту типовые чучела, не имеющие даже собственного лица. Они хвалятся бессмысленным багажом призрачных теоретических знаний, которые никогда не осмелятся применить на практике. Ходячие устройства для хранения информации и воспроизведения звука. Неодушевлённые двуногие плееры в смокингах и деловых платьях. Чванливые людишки с зарплатой чуть выше средней и пышным зловонным букетом комплексов неполноценности, завуалированных иллюзией наличия собственного “я”.
Люди считают умными те книги, которые меньше всего понимают. Типично.
*** *** ***
Так мелькали серые годы. Художник лелеял планы на будущее, тщательно обмозговывая массу безумных гипотез, касающихся таинств рождения Нечто. Взрослел, рос. Вслед за телом крепла и навязчивая идея. Он мечтал снова претворить в жизнь тот процесс, который ему однажды посчастливилось наблюдать и даже стать его частью. Грезил вновь прикоснуться к творческому началу и ощутить, как полотно оживает под руками, ломая стены плотского каземата, а весь неидеальный мир замирает в ожидании.
Терпеть оставалось недолго. Привкус грядущей свободы ощущался с каждым днём всё более явственно. Наличие информации о законном подтверждении совершеннолетия в его персональном чипе откроет перед ним безбрежный океан новых возможностей, дарующих ему долгожданную власть над собственной шкурой – именно так думалось ему. Ещё немного терзаний, и он сможет избавиться от родительских кандалов, сковывающих его рвение и безграничный потенциал. Наконец у него развяжутся руки, чтобы вступить в полноценную борьбу с фрустрацией. Он был уверен в том, что если не закроет постепенно разрушающий его рассудок гештальт, то надолго его не хватит.
Мелкие заботы, такие как финансовые трудности, сопутствующие его вылету из загаженного дурными воспоминаниями золотого гнезда, едва волновали его. В конце концов, гений он или кто? Научится и приспособится. Проживёт и без подогревания карманов подачками биологических предков. Хотя на данный момент он и не знал точно, как это сделать, поскольку в целом имел скудные представления о существовании вне царства перманентной роскоши, нищета и лишения всё равно не внушали ему страха. Главное – следовать призванию, а остальное приложится. Страдать, голодать, прыгать выше головы – удел великих, движимых духом; он же должен был научиться не только прыгать, но и парить. Летать. Во что бы то ни стало.
Подзарядка от измятой и недорисованной воронки стала обязательным и ежедневным ритуалом для Художника, ничем иным не заменимым вот уже три года напролёт. Он никогда не оставлял без присмотра свою прелесть. Сию реликвию он не показывал никому, заботясь о ней с той нежностью, что положено проявлять к родному ребёнку. Ни в коем случае не решался он и на собственноручную дорисовку картины, страшась нарушить её уникальность. С любовью и тщанием он самостоятельно заламинировал рисунок, обернув его скотчем, чтобы ни годы, ни капризы судьбы не могли навредить его сокровенному артефакту.
Его прелесть неизменно таилась в самом безопасном укрытии: средь толстых стопок бесплодных попыток её воссоздать, – с неудавшимися абстрактными клонами предмета, вызывающего противоестественный восторг и трепет, – с фикциями загадочного Нечто, которые очередями выходили из-под его разнокалиберных стержней. В сравнении с подлинным Нечто они представляли из себя лишь ничто. Художник проклинал себя раз за разом, но никогда всерьёз не помышлял бросить это занятие, несмотря на то что каждое приближение, каждая новая попытка поймать нужную волну мистического вдохновения только подчёркивала его неуловимость. Умопомешательство давно вплелось в ткань личности измученного юноши и стало её неотъемлемой частью.