Силиконовые груди, множество дорогостоящих пластических операций и нескончаемые рецидивы различного рода инъекций никак не могли отрицательно повлиять на колоссальный семейный бюджет. Она могла позволить себе абсолютно всё, что можно купить за деньги, вовсе не шевеля расслабленными конечностями, находясь под размашистыми крыльями папусика и супруга, с успехом извлекавшего из данного фиктивного союза всё, что требовалось его ненасытной натуре.
При подобном раскладе нарядные шубы из меха неисчислимого количества мелких, но невероятно ценных и редких зверьков, а также оправленные в золото и платину огромные алмазы, караты коих некогда омывались кровью и потом сотен подневольно вкалывающих и пухнущих от голода детей, ровным счётом ничего не значили и принимались как данность.
Генеалогическое денежное древо – от самых глубочайших корней и до ветвистой пышной кроны, не имело в составе своего габитуса ни единой так называемой “творческой личности”. Исключение составляла лишь только назревающая и невзрачная макушка растения, которой и являлся несоответствующий Художник: растущий куда-то не в ту сторону стебелёк, что мучительно пробивался сквозь толстенный слой холодного бетона ограничений и завышенных ожиданий, чтобы получить солнечный свет и тепло, – покинуть кромешную тьму и согреться в лучах интуитивной детской мечты. Или, ощутив те, хотя бы сгореть в их смертельных объятьях.
Предусмотрительный глава семейства дал согласие на занятия в художественном кружке не по причине лояльности или заинтересованности по отношению к хобби собственного отпрыска. Аргументация была вполне по-отцовски тривиальна: он не желал слушать заунывное нытьё сына по поводу дефицита внимания к его творчеству. Время деловитого родителя стоило слишком дорого.
Умудрённый опытом мужчина полагал, что рано или поздно юношеский максимализм всё равно зачахнет в Художнике, и сопляк встанет на путь истинный, уготованный ему заботливым и благородным папой. Ведь он и сам когда-то занимался различной ребяческой белибердой, витая в облаках, но благодаря строгому воспитанию своевременно взялся за ум, выкинув из графика все непродуктивные действия, не приносящие осязаемой выгоды.
В отрочестве все являлись в той или иной степени романтиками, грезящими о своём уникальном предназначении и месте в мире. Безжалостное время расставляет всех и вся на свои места. И только безумцы вступают в неравную борьбу с неотвратимостью, проходя сквозь мириады нитей, свитых мойрами в неведомые путы. Тонкие нити судьбы превращают личность в марионетку системы, либо разрезают ту на части; а порой и сплетаются в одеяние: иногда в защитный костюм, а иногда в погребальный саван.
В уготованном Художнику бизнес-плане на жизнь было досконально учтено всё: расписан каждый пункт – от материнской матки до гроба. Жизнь и смерть навешивают свои ярлыки на ноги: в роддоме, а затем в морге. Ярлыки насильно направляют поступь на определённый маршрут, если их не пытаться срывать. А, как известно, чтобы найти верный путь, нужно сначала заблудиться.
*** *** ***
Продолжая глазеть на ненавистное яблоко рядом с кувшином, сковывая титановыми цепями бурное воображение, погружённый в себя Художник расфокусировал зрение и завис, смотря в одну точку с отрешённой от реальности физиономией. Так он видел расплывчатое красно-зелёное пятно, куда более приятное его взору. Даже окружающие звуки, казалось ему, размылись вслед за видимой композицией.
Расфокусирование зрения – довольно-таки полезная способность, позволяющая вовремя сбавлять градус визуального отвращения или непоколебимо врать, смотря прямо в глаза неприятному собеседнику. Она ни раз выручала Художника.
Время визуальной пытки истекало, а все остальные ученики, рисовавшие с серьёзными лицами банальный натюрморт, уже готовились к сдаче итогов своих усилий заведующей вероломным кружком. А он всё не размораживался.
Не того он ожидал, не так давно представляя и предвкушая собственную вовлеченность в творческий процесс. Так называемый “кружок живописи” на деле оказался сплошным разочарованием и издевательством над его простодушными упованиями.
Когда время пришло, а престарелая надзирательница пошла на обход своих заключённых, маленький мечтатель перестал таращиться в одну точку и осознал, что он совсем ничего не нарисовал, только загадив холст густой кляксой неопределённой окраски.
Пронзительная вонь дешёвых и безвкусных духов, несравнимых с привычной для его нюха изысканной парфюмерией родителей, жёлтой двадцатиунциевой боксёрской перчаткой ошеломляюще ударила в ноздри вмиг разморозившегося Художника.