Сколько раз зимними долгими вечерами, когда кругом Соловецкой обители завывал ветер, Филипп сидел в своей келье и слушал тихие речи опального отца Сильвестра о том, как он жил на Москве, как руководил юным царем, любя его отеческой любовью, и как этот любимый духовный сын сослал его в далекое изгнание... Слушал Филипп о том, как изменилась мятежная душа царя, лишенного руководителя, слушал о казнях, об ужасах опричнины и плакал вместе с Сильвестром о "бедной вдовице" России. И когда пришел в обитель наказ царя ехать на Москву, и Сильвестр, и он сам, игумен Филипп, увидели в этом предопределение Божие: спасти Русь и погибнуть за правду... Провожая игумена в путь, Сильвестр благословил его, как будто отправлял на поле брани...
Филипп вспомнил это прощание, и ему показалось, что он давно уже идет по полю, усыпанному костями павших бойцов, идет один, со смертельной раной в груди, шатаясь, но все еще высоко несет свое знамя, хотя знает, что битва проиграна.
Недавно, в Михайлов день, у Филиппа было второе столкновение с царем. Во время богослужения в Новодевичьем монастыре Филипп заметил тафью на одном из царских опричников. Все опричники были пьяны. Митрополит сказал царю, что его слуга стоит в церкви в шапке и не уважает храм Божий.
Царь оглянулся, но все опричники уже стояли с обнаженными головами; никто не смел выдать виноватого.
- Государь, - сказал Малюта Скуратов, метнув злобный взгляд на митрополита, - мы благочестивые христиане. А кто, не узнав правды, облыжно чернит твоих верных слуг, тот хочет надругаться над тобою всенародно.
И помнил Филипп, как лицо царя покрылось мертвенной бледностью, а глаза налились кровью; помнил он, как дрогнула рука, державшая посох. И опять посох звонко стукнул об пол, а искривленные губы пробормотали:
- Лжец... мятежник! Свою державу хочешь поколебать? Я... я изобличу тебя во всех твоих злых умыслах... берегись!
И тогда же понял Филипп, что его песня спета, и покинул Кремль.
Он стоял теперь у стола, а голуби тихо бродили вокруг, шелестя у его лица шелковым шелестом крыльев.
- Пташки, - прошептал митрополит с нежною улыбкою, - Божьи пташки... чистые пташки... небесная утеха...
Он опустился на колени перед налоем, положил голову на руки и застыл. Только губы тихо, почти беззвучно шептали:
- Час мой настал, Господи... Горька чаша... Но дай силы пострадать за истину... Силы душе моей пошли, Господи... укрепи сердце... не как я хочу, Господи, а как Ты!
В дверь кельи раздался стук:
- Благословенно будь имя Господне! - прозвучал смиренный голос.
Никто не отозвался. Митрополит плакал, склонив на руки седую голову с мягкими, как шелк, волосами.
- Благословенно будь имя Господне!
Он очнулся. Плачущий голос его отвечал:
- Аминь.
Митрополит поднялся с колен.
- А, это ты, Харлампий, - сказал он с ласковой улыбкой входившему в келью молодому клирику, - тебя выпустили из темницы...
Харлампий, бледный и дрожащий, опустился перед митрополитом на колени. Он ловил полу его рясы, целовал ее в исступлении, потом упал ниц на пол и, рыдая, заговорил:
- Владыка святой... не пострадал я за тебя, а предал тебя, как раб лукавый и неверный, из страха... Владыка святой... Прости меня и благослови...
Филипп склонился к распростертому послушнику, поднял его и ласково сказал:
- К чему ты плачешь, и вопишь, и ноги мне, Божьему рабу, целуешь? Целуй так ризы Господни на иконе, а человеку - грех... Уже вчера дядя твой просил за тебя... Я не гневаюсь... Будет к тебе милостив Христос! А ты, любезный, прости в свой черед того, кто тебя склонял на зло.
Он притянул к себе Харлампия и поцеловал в лоб.
Голуби тихо ворковали вокруг, а бледный послушник плакал на груди у митрополита.
- Ну, а теперь поди, - проговорил митрополит, поднимая голову Харлампия, - кто-то пришел ко мне.
И, повернувшись к двери, он сказал:
- Аминь.
В келью входил князь Михайло Матвеевич Лыков.
С тех пор как царь стал гневаться на митрополита, Лыковы, дядя и племянник, были почти единственными людьми, которые не боялись открыто поддерживать с ним отношения.
Митрополит благословил князя, благословил на прощание и Харлампия, потом открыл окошко и выпустил голубей.
- Улетайте, Божьи пташки, обогрелись, - проговорил он, закрывая за голубями окно, пошел, обернулся к Львову и тихо молвил: - Благодарение Господу, еще не оскудел я друзьями истинными, князь. Завтра суд надо мною, заранее готов ко всему, а гибели телесной не миновать.
Лыков молчал, опустив голову: он был уверен в гибели митрополита и не мог лгать, ободряя его.
Тихо было в келье; миром веяло от простых скамеек, от простого, грубо сколоченного монашескими руками стола; от киота с темными ликами икон, озаренных трепетными огоньками лампад.
Митрополит говорил:
- Ты один, пожалуй, не гнушаешься ныне входить в эту келью. А до того, как жил я еще в митрополичьих палатах, многие хаживали, кто ныне, на улице встретив, отворачивается. Хаживали ко мне частенько прежде суздальский епископ Пафнутий и князь Василий Темкин, - того не раз в скорбях душевных утешал я, а ныне они восстали против меня: радостно поспешили в Соловки разведать, как я там жил, чтобы к суду о мне справки представить... Вчера вернулись и с собою привезли наветчиков, сказывают, немало... Бог с ними! Невелик стал ныне митрополичий сан: в храме Божьем владыку поносят, ходить к нему считают зазорным...