Проходимец-вестфалец, кое-как научившийся в Кембридже медицине, обвиненный во множестве тайных преступлений, Бомелиус сидел долго в Англии в тюрьме по приказанию лондонского архиепископа, а в России нашел счастье при дворе русского царя. Изо дня в день он напевал царю о порче, об обмане, о величии царского рода, о тайных кознях врагов, и держал его в вечном страхе, как некогда держал Сильвестр, пугавший царя судом Божьим. Он один только умел изготовлять страшные яды, действовавшие на отравляемого с изумительной точностью по времени. Говорили, что на Руси Бомелиус стал очень богат...
Лекарь ждал.
- Начинай, - сказал царь.
Бомелиус повернул ключ в замке ящика; раздался странный звон, нежный и зловещий; в ларце заиграла музыка.
- Открыть окно, государь?
- Открой.
Бомелиус распахнул окно. В него глянуло небо с бесчисленными звездами.
Лекарь направил на небо складную трубку.
- Близнецы, государь великий, говорят о славном роде твоем.
Царь отозвался:
- Мой род славный, не русский род. Рода я славного, кесарева, Августа Римского, - от брата его Пруса, из немцев я; пришел тот Прус к морю Балтийскому на реку Русь, оттого наша земля Русью и зовется. Оттого я и хочу свою вековечную вотчину Ливонию к себе вернуть.
Он любил часто повторять эту легенду о своем происхождении, в которую искренно верил.
Бомелиус сделал вид, что его охватил ужас.
- Что видишь ты на небе, немец?
- Не смею сказать, государь...
- Говори!
Бомелиус уткнулся в книгу с какими-то непонятными знаками и, водя по ней костлявым пальцем, сказал:
- Нет сил для одоления врагов. Везде они: и в теремах, и во дворцах, и в кельях.
- В кельях, говоришь ты?
- Не ведаю, государь; разве мало у тебя врагов? Разве мало монахов и в наших и в ваших землях волшебству злому предаются, сердцем озлоблены и люты, что твоих милостей на Москве лишены?
Царь задумался.
- А города?
- Есть у тебя города, возмущением лихим объяты, и те города задумали от тебя отделиться и передаться кому - неведомо...
- А царица? - весь дрожа, прошептал царь.
Бомелиус опять взглянул на небо.
- Тяжело мне говорить, государь, уволь.
- Сказывай, слышь, сказывай!
Лекарь уткнулся в книгу.
- Сказано ей на роду претерпеть венец мученический, а будет ли жива от недуга аль нет - одному Богу ведомо. А только по всему видно - порча.
Царь стукнул посохом об пол.
- Кто? Кто... спортил?
- Не ведаю, государь великий, а повелишь, долгими стараниями узнаю, коли Господь поможет. Поглядим на огонь.
Он достал щепотку желтого ликоподия и сбросил на свечу. Ликоподий вспыхнул пламенем, и под низкими сводами покоя поплыли струйки синеватого дыма.
- Гляди, государь, и запоминай в дыму: вон твои вороги; видишь: идут монахи? Лицо кого узнаешь? А вот люди в кафтанах с шитьем... а вот еще: видишь?
Распаленному воображению царя казалось, что он видит в дыму знакомые образы. Голова у него шла кругом. Он с ужасом повторял:
- Скажи, как мне от них избавиться? Не хватит топоров, чтобы рубить головы крамольникам! Близкие ищут моей гибели... вон... вон брат старицкий князь Владимир Андреевич... Куда бежать мне? Аль и впрямь к сестре моей королевне Елизавете?
Бомелиус закивал головою.
- Мудрое слово, государь... Уедешь, твой народ без царя быть боится, тебя будут просить, сами недругов твоих выдадут...
Иван поник головою.
- Звезда скатилась, - вздохнул лекарь. - Завтра новый год*.
_______________
* Н о в ы й г о д - первое сентября (Новый год в старину
считался с этого дня).
- Ступай. Завтра мне с патриархом новолетие справлять, к народу выходить на Москве; очень я притомился. Оставь окно; не закрывай.
Он едва шевелил губами.
Бомелиус поклонился и ушел, торопливо пятясь к двери задом.
Царь остался один. Его колотила лихорадка. Он запахнул теплый кафтан на беличьем меху и еще раз взглянул на небо. И вдруг опять поплыла по небу падающая звезда, оставляя на темной бездне огненный след.
Он захлопнул окно. Во тьме ему показалось, что опять стали выплывать призраки. Вот они идут, стучатся в разноцветные стекла окна опочивальни; вот лезут, громоздятся, раздвигают стену и идут, и идут в те углы, что тонут в полумраке... О, сколько их и все грозят... Тут есть живые и мертвые... и один в рясе... в рваной рясе с детскими глазами... Он опускает руку, поднятую для благословения... Он говорит, качая седою головою:
- Смерть неумолима и к царю! Откажись от замыслов нечистых!..
А за ним тянутся тени убиенных, и он, старик в рваной ряске и в покрывале митрополита, берет их по очереди за руку, подводит к царю и говорит:
- Погляди на дела твои, государь благочестивый; плаваешь в крови...
И смотрит царь, а кругом него кровь - целое море крови... Она поднимается все выше; она грозит задушить его... И кажется ему, что он умирает... А старик в покрывале уже плавает на поверхности кровавого моря и влечет за собою из бездны все новые призраки убиенных, из крови извлекает их.
- Вот еще твои други, благочестивый государь... чем наградишь их?
И нет сил дышать; и нет сил уйти. Рука не поднимается совершить крестное знамение; холодный пот выступает на висках; бледные губы шепчут:
"Пошто меня терзаешь, отче? Уже выпали волосы из бороды моей; истерзана душа; сгубили вороги юницу мою любимую; теперь губят другую... Я же, что сотворил я? Отсекал от Руси члены больные, как члены негодные от руки своей; с болью душевной отсекал... а им царство небесное уготовал... и в синодиках на вечное поминание писал"...
И вдруг, не в силах лгать себе, задыхаясь от надвигающейся крови, он закричал в ужасе, безумно вращая глазами:
- Дети мои, дети... жена-царица! Где вы? Страшно мне... Один я!
Дверь раскрылась; вошел молодой спальник.
- Изволил звать, государь? Ввести бахарей?
- Пусть подождут, - прошептал царь, отворачивая бледное, искаженное лицо. - Лукьяныч здесь?
- Уже час ожидает, великий государь.
- Позвать сюда.
Вошел обычною очень тяжелою поступью мрачный Малюта Скуратов.