Потом князя Ивана посадили на лошадь, посадили и князя Михаила Матвеевича и опять загикали.
В криках и топоте копыт не слышали опричники отчаянного женского крика, который зазвенел в густой заросли... Марфа Собакина упала замертво на руки старой няньки Власьевны...
Прошло две недели, но о Лыковых не было никаких известий.
Была суббота. Смеркалось... Старая Авдотья Григорьевна Собакина вернулась давно от всенощной и улеглась на постель отдохнуть; из сумрака опочивальни слышался ее ворчливый голос:
- Ужо батюшка вернется, племянница, что я ему скажу? День и ночь слезы льешь, а что толку? Разве у тебя, по твоему богатству, женихов не хватит? Был бы товар, а купцы найдутся! Что молчишь-то, ровно мертвая?
Никто не ответил. Ворчливый голос становился все медленнее и тише:
- Пожалуй, плачь... Уж коли под стражу попал - не быть добру, грозен царь, никого не милует... Ты о нем бы молчала: забыла нешто, как два года назад здесь опричники тешились?
И опять, не получив ответа из соседней светлицы, старуха замолчала...
Золотистая головка поднялась от стола. Заплаканы были глаза Марфы. Тихо встала она и прислушалась к сонному дыханию тетки; крадучись, побежала вон из светлицы в сени, а оттуда на крыльцо, а с крыльца в сад, к частоколу.
- Власьевна, здесь?
- Немало времени уж я жду тебя, касатка.
- Ну что, выведала?
- Жив еще голубчик наш, и старый князь жив, а сказывали, пытали их крепко...
Глаза Марфы широко раскрылись от ужаса.
- Пытали... как пытали? Как пытали-то?..
- А не ведаю как, только жив еще, знаю я. Слышала, болтают люди, вину на них обоих кладут, дескать, бунтарям потворствовали, митрополита Филиппа руку держали, а пуще того, что с новгородцами заодно были, Псков и Новгород Жигмонту-королю отдать хотели, а на место законного царя Владимира Андреевича, князя Старицкого, покойного норовили поставить. Сказывают, многих под стражу взяли и из кромешников: Вяземского князя, Басманова с сыном и много других...
- Да когда ж это было, Власьевна?
- Никогда, ясочка, а так только толкуют. Да еще толкуют: недаром в заморские края оба ездили. Они к Жигмонту-королю гнут...
- А Осетра видала? - вся замирая, спросила Марфа.
- От Осетра самого и слышала, милая, про пытку. Он тут у меня в подклете сидит; сюда приведу...
Сморщенное лицо исчезло, но вскоре появилось снова, а рядом из тени лип выплыла голова странного человека в войлочном колпаке с вылезающими водянистыми глазами, с бабьим лицом без бороды и усов, с серыми волосатыми бородавками. Громадный пухлый рот растягивался до ушей привычной улыбкой.
- Вот и я, боярышня ласковая, - прозвучал немного сипловатый голос, и вдруг круглое лицо совсем расплылось в радостную улыбку. - Ах ты, борода мочальная, нос луковка! Ах ты, медведь тебя задери! Да никак новгородская боярышня!
Он снял колпак и низко поклонился.
- А я тебе нешто не сказывала? - вступилась Власьевна.
- Да ведь я думал, ты, старая, обманываешь! Так то боярышня наша! Чай, не забыл я, как она оделяла меня еще отроковицей, сколь была ко мне и к мишке моему милостива, когда я по дворам новгородским медведя водил!
- Ну, полно врать: время не терпит, - строго остановила Власьевна. Слышал, что я тебе давеча толковала?
- Как не слышать, тетенька, медведь тебя задери!
- Медведей тебе голодных наготове держать велено?
- Велено, велено, старая, от самого государя наказ был - не будь я Субота Осетр!
- Ну, развякался! Слушай дело... Я уж тебе все сказывала...
- Сказывала, тетенька, сказывала...
- Субота, - молвила тихо Марфа, и голос ее дрожал мольбою, - вот тебе перстенек: изумруд велик; вот запястья, гляди: лалы-то какие... а после дам и жемчугу: сейчас не могу достать... А после... озолочу тебя, Субота...
Субота взял перстенек и запястья, но покачал головою.
- Я и без того для тебя б сделал, да, вишь ты, медведь их задери, много нас медвежатников да скоморохов, напоить их надо всех допьяна, чтобы медведей не очень стерегли, а я их в те поры и накормлю да и выучу, как человека подмять, а самого целым оставить... а может, и пики князьям-то подброшу али ключ стащу от подклета, где они сидят, - тюремщик-то мне приятель... А то просто: вынесут их, будто мертвых, медведем помятых на пытке, я ж и вынесу голубчиков...
Он видел, как лицо Марфы просияло, глаза заблестели, а на бледных щеках выступил румянец.
- Меня мишки не выдадут, - уверенно сказал Осетр и гордо усмехнулся.
Он вспомнил, как попал в Александровскую слободу медвежатником. Бродячий скоморох, всегда полупьяный, всегда голодный, шатался он по ярмаркам, торгам, веселым деревенским праздникам, терся в Новгороде среди торгового люда, и там, ради забавы, выпустил медведя на приказного. Тот поднял крик, к немалому удовольствию собравшейся толпы; медведь гнал приказного до самого приказа и тем доставил даровую потеху собравшемуся народу. Потеху видел посадник и послал Осетра к самому царю в скоморохи.
Положив запястья и перстень в карман, Осетр снял с головы колпак с поклоном.
- Прощенья просим, боярышня; а ты, бабка, ко мне наведывайся этак дня через три; у Никольской пушки ждать тебя стану, как зазвонят к вечерне...
Войлочный колпак исчез за частоколом; повеселевшая Марфа пошла к себе, где уже давно звала ее проснувшаяся тетка...
Но уходили часы и дни, казавшиеся такими бесконечными, и не приносили ничего нового.
Власьевна все говорила:
- Надо подождать; пока государь Осетра с медведями пытать князей не требовал.
Марфа ждала... Отцвели давно липы и июль близился к концу.
- Власьевна, - с тоскою спрашивала Марфа, карауля часами старушку у частокола, - видала ль ты Осетра; когда же, когда же?
Вздыхала старушка:
- Погоди, ясочка; скоро, сказывают, день казни... простых будут и казнить просто, а кто поименитее, царь тому лютую муку придумает; тогда Субота и постарается: у него, вишь, и с палачом дружба ведется...
И опять ждала, томительно ждала Марфа, и день и ночь думала о Суботе Осетре, и день и ночь молилась о спасении Лыковых...
Накануне 25 июля с вечера Красную площадь окружила стража загородили ее всю кругом бревнами. Застучали молоты плотников, застучали топоры; недоброе предвещали эти стуки, и далеко они были слышны на улицах Москвы.