Вечером же увиделась Марфа с Власьевной.
- Что творится на Москве, Власьевна?
Бледна была Власьевна; глаза ввалились, руки дрожали. Протянула она Марфе перстенек с изумрудом:
- Вот Осетр тебе посылает, ягодка; как справлю службу, сказывает, так и возьму, а сейчас не хочу, чтобы боярышня моя думала, будто я ее обманул: запястье-то уж продал, как поил скоморохов, когда...
- Что творится на Москве, Власьевна?
Отвела глаза Власьевна от молодого бледного лица.
- Завтра на площадь поведут князей, - сказала она медленно.
- Уже?!
- Поведут. Да ты сильно не пугайся: Богу крепче молись. Субота сказывал: распотешит он царя, с медведями, вишь, и он на площади будет, крикнет: "Царь-государь, пущай мишка с князьями поиграет"... Крепись, родная, крепись... Никто, как Бог...
И опять луч надежды мелькнул в девичьем сердце. Пошла она, ни слезинки не выронив, домой, условившись потихоньку на заре уйти на площадь. Чуть брезжил свет; красиво перекликались куранты на Фроловской башне... В алом свете золотились купола московских церквей, сияли резные теремки и вышки.
На Красной площади сверкали белизной нового дерева восемнадцать только что сколоченных виселиц; вокруг нескольких костров копошились люди, приготавливая орудия пытки.
В алом свете зари особенно зловещим казался отблеск костров.
Гул стоял у торговых рядов. Купцы, только что открывшие лавки, показывали на виселицы и громко говорили, что нынче будут жестокие казни. Какой-то досужий человек крикнул:
- А сказывали, государь велит всех на Москве переловить и казнью лютою казнить!
Этого было достаточно. С воплями отхлынула толпа от торговых рядов; бросали лавки незапертыми, давили друг друга, лезли в первые попавшиеся ворота.
Среди этой суматохи на площади появилась маленькая кучка людей, желавших узнать об участи ближних, взятых под стражу, среди них была девушка с низко спущенной на лицо фатою; старуха поддерживала ее под руки и говорила:
- Едут, милушка, крепись...
Девушка встрепенулась.
- Гляди... царь... а с ним Осетр, Власьевна!
Опричники толпою окружили костры и виселицы; раздался звон бубнов; торжественно въезжали на коне царь с царевичем Иваном, окруженный боярами и любимыми опричниками, а за ними бежал, кривляясь, Субота Осетр, в скоморошьей одежде из покромок, звеня бубенцами черкесской шапки и ведя в поводу медведя. Слышен был издали его звонкий голос:
- Эк, жарко здесь будет, государь! А утренники бывают студеные! Вот как мишка мой начнет их здесь катать, ровно яблоки, так со смеху народ помрет!
Царь молчал. Он внимательно осматривал площадь.
- Не очень-то посмеется народ на твои яблоки, - сказал царевич, - тут его днем с огнем не сыщешь.
- Куда стали пугливы! - нахмурился царь и крикнул: - Сгонять народ на площадь!
Опричники бросились вдогонку за убегавшими купцами. Царь погнал своего коня в переулки, крича сам нетерпеливо:
- Народ московский! Чего напужался? Обещаю всем милость...
И на голос царя из погребов, ям, ближних закоулков выползали дрожащие тени людей, нехотя возвращавшихся поглядеть на страшное зрелище...
Царь кричал:
- Народ, увидишь муки и гибель; покараю изменников! Ответствуй: прав ли суд мой?
Робко прозвучало со всех концов площади:
- Да живет многия лета государь великий! Да погибнут изменники!
- Молчи, дитятко, молчи... Не дрожи так... крепись... - шептала старушка молодой девушке.
Но та не слушала. Она тянулась вперед; она жадно искала кого-то глазами среди осужденных.
Их было триста человек разного возраста, но все они, молодые и старые, были одинаково слабы и походили на мертвецов; их глаза давно отвыкли от света в темнице; окровавленные, вывихнутые во время пыток члены не повиновались; падали осужденные и вновь поднимались.
В первом ряду нарочно поставили бывших любимцев царских: отца и сына Басмановых... Князю готовили страшную казнь - кол... Изуродованные, в изорванных одеждах, стояли они спокойно, глядя вперед неподвижным взглядом, и лица их, казалось, окаменели...
- Боже правый! - прошептала Марфа, узнав в окровавленном упавшем старике старого князя Лыкова.
Из толпы выдвинулась вперед к старику знакомая фигура; милое молодое лицо склонилось над упавшим. Князь Иван поднимал дядю слабыми руками.
Марфа откинула фату, и глаза ее встретились с глазами князя Ивана; что-то похожее на улыбку показалось на его бледном лице; глаза говорили так много!.. Опершись на плечо Власьевны, вся дрожа, она не отводила от него очей, полных слез.
- Народ московский! Хочу я показать мою милость, - раздался резкий голос царя, - да умилятся сердца всех! Дарую жизнь ста восьмидесяти холопам моим, дабы, покаявшись, помнили до конца дней своих милость мою!
Он дал список имен помилованных стоявшему рядом с ним Малюте Скуратову, и тот громко вызывал их из толпы осужденных.
У Марфы кружилась голова. Она вся превратилась в слух.
- Крепись, дитятко, крепись; авось Бог смилуется...
Но Бог не смиловался. Из уст Малюты не сорвалось имен князей Лыковых, и их погнали ближе к месту казни.
- Эх, государь! - раздался громкий голос Суботы Осетра. - Дозволь тебя яблочками мишке потешить! Уж так-то я его знатно выучил орехи щелкать: как щелкнет по башке того вон молодца, что буркалы на тебя смеет пялить, аль того старого, что как волк насупился, - только мокрое место будет...
Он указал на Лыковых. Но царю не хотелось шутить. Он досадливо махнул рукою:
- Нешто я сам не ведаю, что тебе приказать, дурак! Поостерегись малость, как бы за докучливость тебя самого не подпекли, ровно яблоко! крикнул он.
Субота безнадежно замолчал.
А осужденные подвигались все ближе к виселицам, к кострам, к крюкам; здесь Басманов, отец с сыном; там Вяземский, красивая черная борода его поседела, он едва волочил ноги; вон любимец царя Висковатый; вон друг его, казначей Фуников; все именитые люди, все сильные любимцы царя... еще, еще... вон подводят к виселицам обоих Лыковых... вот готовят петлю... Дольше нет сил смотреть...
- Ваня! - зазвенел трепетный девичий крик.
- Ишь, бабы развякались! - засмеялся царь.
- Сидели бы за прялками! - подхватил царевич. - А мне нынче таково-то любо!