Грязной закивал головою.
- Отчего ж? Можно... Вон у Григория Лукьяныча дочь есть Марья, из себя - красавица... только он, царь, ее в жены своему телохранителю любимому, Бориске Годунову, прочит.
- Найдет другую, - махнул рукою князь, - а себе возьмет Марью. Ну что ж, Гриша, по рукам, что ли?
- Что по рукам, князь?
- Да про царевну? Ты ее на свою душу возьмешь, а я тебя озолочу. Видал у меня ларец жемчуга? Ему нет цены. Тот жемчуг тебе. Видал у меня меч турецкой работы? Самому государю хотел поднести! Тебе... Видал у меня в шкафу стопы и ковши чистого золота? Тебе... - Он склонился совсем близко к Грязному. - Бочонок золота еще выкачу, слышишь? Мне самому нельзя: я у царя на примете; я - шурин. Мне и касаться близко нельзя. А ты - царский потешник; куда ни сунься, что с тебя взыщется? К тому ж ты и к девкам вхож... сказывали; о тебе и день и ночь Дуняша чернобровая думает. Пообещай ее замуж взять - чего ни сделает сердце девичье слабое, мягкое, ровно воск, податливое?..
Григорий вскочил. Он едва держался на ногах. В душе его кружились вихрем восторг и ужас. Он представлял себе ясно, как он будет пересыпать из руки в руку золото из бочонка князя Черкасского, как будет держать в руках тяжелый ларец, полный жемчуга, как будет он любоваться мечом, предназначавшимся для самого царя, а главное, как потом будет тешиться в Балчуге... И рядом с этим выплывало, как из тумана, личико Марфы Собакиной, в ее полудетском образе, когда он напал на дом ее тетки. Он видел ее как живую, как она бежит от него из церкви после всенощной, закрываясь фатою, и только раз кидает на него, оборачиваясь, взгляд, полный стыда и ужаса... Теперь эта девочка - царевна, а скоро она будет царицей. Говорят, что государь любит ее крепко, несмотря на то что она ведет себя с ним почти дерзко, встречает холодно, тоскует и все просится в монастырь. Что если царь узнает, кто сгубил ее?
Холодный пот выступил у него на лбу. Он дрожал мелкой дрожью.
- Не... не могу я... не могу, князь, воля твоя... Прощай...
Хмель начинал у него проходить. Князь не спускал с него глаз и вдруг, придвинувшись совсем близко, взял за пуговицу кафтана и прошептал:
- А... на плаху, Гриша, хочешь?
Григорий смотрел на него растерянно.
Жестко звучал голос князя Черкасского, и тяжело падали слова:
- Мне жалеть и терять нечего, Гриша, а тебе есть что. Женись царь сегодня на Марфе - завтра не будет опричнины, и будем мы все там, где теперь Басмановы с Вяземским. Я шурин царский и пойду в первую голову. Ну, Гриша?
- Я... не могу...
Князь усмехнулся.
- Пожалуй, ступай, белоручка; видно, забыл, как пачкался в крови по застенкам? А я пойду к царю и скажу ему, что ты похвалялся сгубить царевну... поглядим, кому вера будет: тебе аль мне, царскому шурину?
Недалекий ум Григория изнемогал. Он провел рукою по лбу.
- Да как же так, князь?.. Я... да как же так, князь?..
Он опустился на лавку и вдруг бессильно заплакал.
- По рукам, что ли, Гриша?
Грязной молчал и только всхлипывал.
- Я долго ждать не люблю! - прикрикнул князь.
Грязной прошептал:
- Бог с тобою, князь, коли так...
Потом они стали советоваться, как извести царевну, и Григорий унес с собою тряпицу с белым порошком, который накануне за большие деньги достал князь у царского лекаря Бомелиуса.
Стоял вечерний туман над слободою. Пахло речной тиною. У плотов возле пруда царские прачки давно уже кончили полоскать белье и ушли с корзинами. Тусклый туман расползался, окутывал слободскую стену, расплывался; чуть заметными очертаниями рисовались в нем стены башни и деревянные домишки; плоты совсем потонули в молочно-белой дымке; вверху слабо поблескивали звезды...
Закутанная в фату и шубку девушка давно терпеливо ждала кого-то у самой воды.
По набережной крался человек в надвинутой на самые глаза шапке, в дорожном кожухе.
- Дуня, ты?
- Я, Гриша!
Девушка бросилась ему на шею, радуясь, что он взглянул на нее ласково, что пришел сюда на свидание, о котором она мечтала день и ночь.
Грязной обнял Дуню, обдав ее запахом вина. Он был сильно навеселе. Прижавшись к нему, девушка шептала ласковые речи, говорила, что любит его без меры, что рада умереть за него, говорила, тихо смеясь и плача от счастья. Тогда Григорий зашептал разнеженной девушке, что ему грозит опала, а может быть, и казнь, что казнь будет беспременно, коли царь женится на Марфе.
Дуня вскочила, топнула ногой и сверкнула глазами.
- Век того не будет, Гриша! Разлюбит ее царь, разлюбит! Черкешенка-то Марья не ей чета была, а и то скоро опротивела!
Григорий шепнул ей еще ласковее, еще тише:
- Эта не опротивеет... эта чары знает... Приколдовала она к себе царя наукой колдовской; нешто видано когда, чтобы цари женились на купеческих дочках, да еще откуда... из Новгорода?
- А она еще ломается! Не хочу, мол, быть царицею! Изведут ее, Гриша, беспременно изведут... не того она поля ягода...
Обхватив Дуню за шею, Григорий шепнул ей на ухо чуть слышно:
- Эх, любушка, пока изведут, с твоего Гриши удалая голова слетит! Не бывать нашей свадьбе, Дуняша!
Он притворно вздохнул.
Дуня заплакала.
- Не снести мне разлуки с тобою, Гришенька... - прошептала она.
- Государь очень гневлив, не ведаю, вишь, за что, а только сказывают, будто говорил он Левкию, что не угодна царевне опричнина, так, вишь, ее он изничтожит, а опричников на плаху, как в те поры, когда новгородцев казнили.
В глазах Дуни застыл ужас.
- Вчера еще государь меня от себя прогнал да чуть щами горячими не облил.
Дуня упала Грязному на грудь.
- Не дам я... не дам тебя... Гришенька... в обиду... сама я... изведу ее... лиходейку...
- Ой ли, Дуня? А греха не побоишься?
- Не побоюсь. Только б зелье найти смертное... только б зелье найти... где достать, ума не приложу...
- Ох и боюсь я за тебя, любушка, - сказал Грязной с притворным испугом. - А как попадешься?
- Ни в жизнь не попадусь. Я ведь во дворце все порядки знаю: с малолетства бывала... только б зелье достать.
Грязной задумался.
- Коли ты удумала, - сказал он со вздохом, - тебя не отговорить. Жаль мне тебя - лучше б я сам помер... Гляжу на тебя - не нагляжусь... тебе бы только царевной быть, а не Марфе, и род твой рода Марфы куда выше...
- Марфины деды у моих дедов в холопах были.