— И что, неужто сдалась принцесса? — Снова спросил кто-то.
— Говорю ж, упертая оказалась. День отработала, ноги стерней исколола, руки серпом порезала, но не отступилась. На другой день назначил князь ей еще больше работы, пришла княжна обратно, без сил шатается. А все равно на своем стоит.
— Разве ж можно так с любимым дитем? — Обсуждающее покачал головой Тэде. — злые у вас князья.
— Не злые, а суровые. — Строго поправил его дед. — И потом, давно это было. Так о чем это я?… А, вспомнил, на третий день дал князь дочке еще больше работы. Думал, вот теперь-то покорится строптивица отцовской воле. А вечером, когда пришли слуги забирать с поля княжну, не оказалось панны в поле. Только серп лежит на земле, да цветок стоит среди колосьев, красоты редкой.
Солдаты загомонили, обсуждая сказку. Взгляды их то и дело обращались к фигурке Гримницы, стоящей на стене у ворот. Ее сегодняшний поступок разделил заксов на два лагеря. Одни восхищались госпожой, считая ее достойной женой для рыцаря: не боящийся самой замарать руки и точно знающей, где и что у нее в хозяйстве лежит. Другие, наоборот, ворчали, что негоже госпоже самой граблями махать, как крестьянке какой-то. Дескать, хоть и принцесса, а совсем себя вести не умеет. Ни потешиться господину с такой женой, ни в люди выйти…
Арне вернулся поздно вечером. Уставший и измученный, пахнущий потом, кровью и чем-то мерзким, что не мог перекрыть даже запах луговых трав.
— Мне завтра придется уехать. — Сказал он вместо приветствия, едва Гримница успела к нему подойти. — Каи остается в замке за старшего, он знает, что делать и солдаты его послушают. Ты береги себя, зря за ворота не высовывайся. Мы, конечно, разгромили банду мародеров, но всех ли поймали…
— Иди спать, измучился совсем. — Решилась позвать его Гримница, видя, что ее явно выпроваживают со двора.
— Я сейчас, только кое-что улажу.
Стоя у окна, княжна наблюдала, как Арне обливается водой из колодца, пытаясь смыть с себя усталость и запахи дороги. Он долго оттирался пучком свежего сена. Потом, переговорив о чем-то с проходящей мимо Вандой, снова стал натирать себя какой-то травой…
В комнату рыцарь вошел, когда Гримница уже почти спала, сморенная дневной непривычной работой. Посидел немного, осторожно перебирая кончиками пальцев роскошные волосы жены, а потом легонько тронул ее а плечо.
— Мм-м? — Сонно спросила княжна, поворачиваясь к мужу. И тут же резко села на кровати, таким серьезным было его лицо. — Что?
— Да… так. — Арне помолчал, выбирая, видимо, что можно сказать, а что — не нужно. — Поймали мы одного из мародеров, что ваших людей рубил. Допросили, как водится… — Арне поморщился, вспоминая, а у Гримницы внутри все похолодело от понимания, чем таким могло пахнуть от мужа.
— Да. — Не стал оправдываться он, видя, как невольно отшатнулась жена. — И таким мне тоже приходится быть, если не хочу сдохнуть в этом твоем замке от голода, словно крыса в норе.
В общем, он назвал имя того, кто отдал приказ уничтожить пленных вендов.
— Кто? — Дядька Межамир, наверное, сейчас гордился бы своей воспитанницей. Или, наоборот, огорчился бы. Всю жизнь он пытался защищать девочку от правды войны, но с таким лицом, с такими глазами рыцари выходят на решающий бой. Арне это видел. И оценил.
— Он назвал имя. — Повторился он. — Рыцарь фон дер Эсте.
— Но ведь… — Теперь Гримница выглядела растерянной. Приготовившись услышать имя своего главного врага, она ожидала не такого.
— Я доверяю брату, — перехватил Арне ее взгляд, брошенный в сторону окна. Туда, где во дворе расположились остальные рыцари и солдаты. И потом, Тиз все время был здесь, с нами. А, знаешь, самое странное в этой истории? Он утверждал, что получил приказ лично от рыцаря фон дер Эсте.
— Это он тебе прямо так и сказал? — Спросила Гримница. — Не узнал, что ли?
— Именно. Он не знал, что фон дер Эсте — это я. Не узнал ни меня, ни Тиза.
— Кто же тогда отдал ему приказ?
— Хотел бы я знать.
— Как? Как такое могло случиться?! — Бушевал князь Мешко, потрясая скомканным пергаментом.
Ближники только разводили руками. Они прекрасно понимали причину княжьего гнева. В срочном письме сообщалось, что этой ночью княжич Лех сбежал из святилища.
Этот побег мог привести к непоправимому, мог снова поставить княжество на грань войны, причем, войны внутренней, междоусобной. Во-первых, о том, что случилось с княжичем, знали лишь несколько доверенных лиц. Для остальных, княжич мертв, отравлен врагами. И если сейчас предъявить народу живого княжича Леха и указать на "отравителя", то непременно найдутся те, кто посчитает более выгодным поверить княжичу. А недовольных и так хватает.