Свенельд невольно вздрогнул, вспомнив вдруг давнюю битву под Искоростенем. Тогда такие же полубезоружные мужики смело шли на смерть, не единожды яростью своей обращали в бегство прославленных киевских дружинников.
— Вои со всей земли древлянской, — гордо сказал Дубор, по-своему истолковав взгляд Свенельда. — Коль нападет ворог, то оборониться нашей земле нечем будет. Осталось совсем мало ратников. Старики, бабы да ребятишки одни.
— Обороним Киев-град — всю Русь от разорения спасем, — сказал Свенельд. — Пока стоит Киев — матерь городов русских — поостережется немец или лях шарпать землю нашу...
На следующий день, едва заалел восток, боевой караван из четырехсот ладей пошел к Днепру. Впереди на легких челноках сновали Дозоры, а по обеим берегам ходила верхоконная сторожа.
Когда до устья реки Уж оставалось около десятка верст, на отмель левого берега выскочило трое конных. Покрутились на месте особым знаком.
— Сполох показывают, — заметил Свенельду тысяцкий Велемудр.
— Вижу...
По сигналу с переднего струга весь караван стал бросать в воду Упоры. Ладьи растянулись на добрых пять верст.
Похватав луки, изготовив мечи и копья, закрывшись огромными щитами, руссы приготовились к бою.
Велемудр поспешил в челноке к берегу. Всадники ждали его. Между ними виднелся связанный по рукам человек в лосиной справе и волчьем колпаке. У одного из верховых поперек седла лежала двухлезвийная рогатина — обычное оружие древлянского охотника.
— Пошто сполох? — спросил Велемудр.
— Дак ить доглядчик сей недоброе сказывает.
— Пошто повязали?
— Чуть ни то Кирпу рогатиной не пропорол.
— Сказывай, кто таков? — Велемудр уставился на пленника пронизывающим взором угольно-черных глаз.
— Древляне мы... — хмуро ответил тот.
— Вижу, што не козарин. Пошто в драку лез?
— Мыслил — тати полочского князя Рогволода. Те лихие робята: чуть рот разинул — и поминай как звали. От них едина дорога — на рабский базар. А кому охота? Вот и отбивался.
— Киевляне мы, — ответил смущенно Велемудр.
— То и спасло воев ваших, по говору узнали. Не то б покололи всех в лесу-та.
— А ты разве не один?
— Знамо дело... — усмехнулся лесовик. — Эй, Сучкарь, выходь! — крикнул он.
Кусты позади всадников раздвинулись, и на отмель один за другим вышли одиннадцать приземистых диковатых мужиков. Все с рогатинами и тяжелыми луками. Всадники и Велемудр невольно поежились.
— Н-да-а... — только и сказал тысяцкий. Потом спохватился: — Да развяжите ж вы его!
Лесовики тем временем окружили киевлян, сняли колпаки, поклонились. Но Велемудр видел, что рожны рогатин все еще нацелены в их сторону, а в глазах охотников застыла настороженность. Вид огромного каравана, казалось, совершенно не смущал их.
— Ну сказывайте, братие, все, што ведаете, — попросил тысяцкий.
— Плывут по Непре-реке струги ненашенские. Споро бегут.
— Варяги?
— Непохоже навроде бы. У варягов струги длиньше и на носу зверь ощеренный. А это должно полочане. Дак нам все одно. И те и другие горе несут.
— Много их?
— До сотни числом.
— А далече ли?
— Верстах в двадцати вверх.
— Как же вы опередили их пехом-то? — удивился Велемудр.
— Тама излучина верст на сорок, а мы напрямки.
— Кто из вас, робята, на струг со мной пойдет? Надобно все в подробностях воеводе обсказать. Там и князь ваш, Дубор.
— Повязан, чать? — мрачно осведомились древляне.
— Миром идем под Киев-град, степняка бить.
— А ?! Ну коли так, поехали... — сказал тот лесовик, которого пленник назвал Сучкарем.
Велемудр приказал всадникам зорко следить за неведомым флотом, а сам с Сучкарем поплыл к передней ладье...
Воеводы обсудили новость. Свенельд распорядился спешно идти к Днепру и перенять встречный караван. Киевляне быстро загородили стрежень могучей реки и изготовились к битве. По знаку Свенельда четыре тысячи комонников разделились — половина переправилась на левый берег Днепра, а другая осталась на правом, схоронившись в прибрежных зарослях. На Две версты вверх против течения, за поворот ушли десять самых быстрых стругов, для того, чтобы, если это враг, заманить его в ловушку. Ну а если друг, то встретить с честью...
Потянулись томительные часы ожидания.
«Ежели это варяги, — размышлял Свенельд, — добра от них в такой час ждать нечего...»
Давно это было — его, тогда еще молодого хафдинга[101] норманнов, ждала смертная кара на родине викингов. Конунг Эйрик Кровавая Секира посчитал молодого ярла Свенельда причиной всех бедствий, обрушившихся на Норвегию. Суд из двенадцати заседателей согласился с мнением конунга, имя которого наводило ужас на подданных. Вина Свенельда сводилась однако к тому, что он был богат, удачлив в битвах и очень популярен среди морских бродяг — викингов. А Эйрик не терпел соперничества даже среди родни — прозвище «Кровавая Секира» он получил за убийство всех своих братьев.
По закону преступника Свенельда должны были убить молотом Тора в четверг. Четверг у норманнов считался днем бога Тора.
Но бог-кузнец, бог-воин не допустил несправедливости — руками друзей Свенельда он разбил оковы и заодно покарал самого конунга: Свенельд в стычке раскроил Эйрику череп тем самым оружием, которое дало прозвище тирану.
На трех дракарах хафдинг бежал из родных мест. Выбор — куда — был сделан давно: только руссы могли надежно защитить его от мести Харольда, сына убитого Свенельдом Эйрика...
Поэтому сейчас Свенельд с волнением ждал встречи с неизвестным флотом. Если это его соплеменники из враждебного клана, то киевский воевода поступит с ними безжалостно. Сил у него для этого достаточно. Правда, вряд ли воины из клана Харольда осмелились бы забраться так далеко в русские пределы — они не могли не знать, сколь велика здесь сила Свенельда. Но мало ли что... Сто дракаров — это шесть тысяч норманнских мечей! Такую силу Новгород мог и не удержать. А викинги и с менее значительными силами захватывали целые страны. Совсем недавно Карл Третий вынужден был уступить им изрядную часть своей территории, которая сейчас зовется Нормандией. За это короля прозвали Простоватым. А ведь тогда к берегам Франкии пристали всего три десятка дракаров...
Свенельд сам был норманном по крови и по повадкам, поэтому твердо решил скорее утонуть, чем пропустить врага к Киеву. Свою славу первого воеводы он не намерен был уступать никому.
Но вот наконец-то из-за поворота вынырнул челнок. Гребцы подняли сигнал «свои».
— Полоцкий князь Рогволод с вой многими идет к тебе на подмогу немского царя ратовать, — доложил гонец от полочан, тысяцкий Колес.
— А где ж брат мой, князь Рогволод? — спросил воевода.
— Стал на упруги. Ждет дозволения прийти, — ответил Колес. — Доглядчики наши узрели вас еще часа три тому.
— Хитер князь! — рассмеялся Свенельд. — Велемудр! — позвал он. — Пойди, позови князя Рогволода с почтением для беседы... И ты езжай с ним, — приказал воевода полоцкому витязю.
Вскоре головной струг полоцкого князя причалил к Свенельдовой ладье. Старые друзья обнялись. Они были одногодки и даже чем-то походили друг на друга: оба высокие, плечистые, усатые.
Свенельда полоцкий князь считал своим, любил и во все времена поверял ему свои тайны, поскольку был его кровным братом — это он, Рогволод, спас когда-то молодого хафдинга от ярости Эйрика Кровавой Секиры.
Варяги могли говорить откровенно.
— Слыхал, слыхал! — воскликнул Свенельд. — Рад безмерно рождению дочери. Как нарекли?
— Рогнедою...
Свенельд опустил непокрытую голову.
— Благодарю, — сказал он растроганно,— что именем моей матери нарек ты дочь свою. Благодарю... В Киев-граде припасен у меня добрый поминок.