— Если буря продлится до утра, — криком прервал его каган, — то она смоет нас, как сухой навоз, с подноса Вселенной! Асмид-эльтебер, прикажи ал-арсиям и тургудам не дремать! Пусть рубят всякого, кто без моего позволения приблизится к шатру. А сейчас позови ко мне ближних советников моих.
— Слушаю и повинуюсь с почтением, о Карающий! — наградил кагана новым именем Асмид и тотчас вышел...
Сегесан-хан появился с забинтованной, висящей на перевязи рукой.
— Стихию, ниспосланную аллахом, нам, смертным, не остановить, — глубокомысленно изрек оправившийся от страха каган и распорядился: — Пусть приготовят дастархан! Да позови танцовщиц, пусть музыканты заглушат своей игрой грубую песню бури. А пока найди мне ишана Хаджи-Мамеда...
Ишан Хаджи-Мамсд, войдя, низко склонился у подножия трона. Урак минуту разглядывал его с неприязнью. Он превосходно понимал, кто перед ним: ни один самый преданный тумен воинов не спасет его, если этот человек пустит стрелу беды. За спиной ишана стояла толпа завистливых и жадных до золота ханов. Все они только и ждут чтобы камень несчастья попал под ноги Непобедимого. Тогда они стаей набросятся на него, как шакалы на издыхающего льва. И первым, кто вцепится ему в горло, будет этот смиренный служитель Лаха...
Когда же Хаджи-Мамед поднял на кагана-беки кроткий взор свой, лицо Урака вмиг преобразилось.
— Мудрейший, — сладко пропел он, — я призвал тебя для очень важного дела... Прошу истолковать мне это грозное предзнаменование. Следует ли нам завтра штурмовать Куяву или лучше отступить в Хазарию, что бы избежать непоправимой беды?
Ишан Хаджи-Мамед потупился — давать советы кагану-беки опасно. Неверный совет мог стоить головы. Но...
— Буря с севера, — задумчиво начал он, — это последний злобный и бессильный удар урусских богов. Что может сделать он нам? Повалить сотню шатров, опрокинуть десяток повозок! Знак Аллаха Милостивого, Милосердного предсказывает нашу победу. Завтра Поутру буря стихнет, синее небо осветится солнцем. Но тепло не придет, и это хорошо. Ибо жара будет мешать нашим богатурам и битве. Прими предсказание это, как слово Аллаха Всемогущего и Всепобеждающего.
Урак, как любой практичный человек, не очень-то верил в предсказания, поэтому сказал:
— Но урусы к холоду больше привычны. К тому же от бури они укрыты стенами своих теплых домов. А мои богатуры мерзнут и не спят ночь перед битвой. Завтра они пойдут в бой усталые и...
— ...Злые! — почтительно перебил властителя ишан. — А злость ведет воина на подвиг. Только злость надо направить в нужную нам сторону. Именно это делают сейчас среди мусульман муллы, дервиши и факихи; среди иудеев — раввины; язычникам же творят свои заклинания их грязные шаманы.
— И все это успел сделать ты? — удивился каган-беки.
Ишан Хаджи-Мамед скромно потупился.
— А что ты скажешь, святой ишан, про дикие орды печенегов, управлять которыми нельзя?
— Управлять нельзя, но направить можно.
— Как?
— Надо тронуть ту тетиву их души, которая звучит громче других. Жадность — вот эта тетива! Звенигород и Куяву мы возьмем и без них. Ты верно направил силы печенегов на Нижний город — Подол, где сложены товары урусских купцов.
— На реке Глубочице стоят боевые кумвары урусов. Они перетопят всех печенегов до единого, — прищурился Урак.
— Дай то — Аллах! — закатив глаза, пропел ишан. — Как говорят урусы: «Сорная трава с поля вон!»
— Это верно, — подтвердил каган. — Пусть они все сгинут в пучине. Но что делать, грязные кяфиры покамест нужны нам.
— Печенеги, — процедил ишан, — сами стремятся в Нижний город. Как они туда попадут, какое нам до этого дело. Но буря, о которой ты так тревожишься, разбросает кумвары урусов и откроет этим путь на Подол. Так что...
— Но хватит ли у нас воинов, чтобы брать сразу крепость Звенигород и город Святосляба на высокой горе? — словно бы про себя пробормотал каган.
Но Хаджи-Мамед услышал его слова. А может быть, и сказано это было нарочно.
— На левом берегу реки Юзут, прямо против Куявы, собралось более десяти тысяч хазарских воинов. Во главе их достойный полководец — Санджар-тархан. Еще пять тысяч богатуров привел мой племянник Гадран-хан. Удача манит эльтеберов, и они все идут и идут со своими отрядами. Харук-тархан завтра должен взять Пуресляб. Слуги Аллаха — дервиши — сказали мне, что урусы там вконец обескровлены. Их осталось слишком мало, чтобы отразить решительный натиск.
— Да, это так, согласился каган-беки. — Гонец Харук-тархана принес нам эту отрадную весть. Правда, тархан просит помощи. Мы послали ему отряд ал-арсиев и алан[104]. К тому же я получил известие от Хамлад-тархана. Его кумвары с воинами скоро будут здесь.
— Тогда нам не страшен будет и Саванелд-беки. Тогда мы сокрушим урусов и... — ишан тонко улыбнулся, — внезапно нападем на печенегов, чтобы покончить с ними навсегда.
— Да, — согласно кивнул каган. — Тогда мы огнем и мечом крушимся на земли Канглы-Кангара и раздвинем наши пределы до прежних границ. Хазарский меч вновь нависнет над Мизией[105], Кустадинией и Хорезмом! И мы пойдем на вечерние страны и, как хунну, бросим под копыта хазарских коней все народы, страны и государства!
— Сам Аллах Всемогущий говорил сейчас твоими устами, о Непобедимый!
— Одну пятую всей добычи получишь ты, святой ишан.
— Золото — что придорожная пыль под копытами ишака, — ответил мулла. — И святые служители Аллаха презирают его. Но... — ишан значительно поднял палец, — около храма всевышнего кормятся голодные и обездоленные. Страждущие знаний молодые мусульмане толпятся у дверей медрес[106]. И мечети и медресе не вырастают сами по себе, подобно чинаре. Ростки ислама надо поливать золотой струей, чтобы учение Мухаммеда процветало во веки веков. Не я, но Аллах Всемилостивейший отблагодарит тебя за щедрость... — Хаджи-Мамед помолчал мгновение, а потом спросил почтительно: — Кем ты, о Непобедимый и Разящий, желаешь заменить погибшего от руки кяфира доблестного Сарке, мир праху его? — Острые глаза его выжидающе впились в лицо хазарского владыки.
Каган на мгновение смешался, потом спросил в полголоса:
— А кого бы ты, святой ишан, хотел видеть впереди храбрейших ал-арсиев?
— Асмид-эльтебер достоин такой чести — ответил Хаджи-Мамед к удовольствию Урака.
«Один, пусть из дальних, родственников во главе охраны надежнее даже самого доблестного тумен-тархана, который умеет лихо махать мечом и ничего не смыслит в дворцовых делах», — подумал Урак.
Желание ишана Хаджи-Мамеда, а значит, и всех ханов-мусульман Великой Хазарии, больших и малых совпадало с желанием кагана-беки. Урак понял с удовлетворением, что вся эта ненасытная волчья стая сейчас заодно с ним и пойдет по его слову в огонь и в воду...
Ханы, приглашенные к Непобедимому почтительно толпились у входа в шатер, терпеливо снося хлесткие пощечины ветра с дождем и снегом.
Танцовщицы, юные и прекрасные, сидели в большой, крытой войлоком кибитке. Они весело болтали, смеялись, иногда взвизгивали все разом, когда кибитка кренилась и трещала от грозных порывов бури.
Трижды раздался хлопок из шатра. Склонившись, туда нырнул Сегесан-хан. Через минуту он пригласил всех остальных. Ханы, неистово пробиваясь локтями, ринулись вперед. Дюжие тургуды-иудеи бесцеремонно толкая их под ребра тупыми концами копий, пропускали в шатер по одному...
Буря застала печенежских бек-ханов Илдея и Курю на стене брошенной руссами крепости Детинки. Отсюда, с высоты сотни локтей, весь Подол был виден как на ладони. На стрежне реки Глубочицы, ограждавшей Нижний город с этой стороны, выстроилась линия боевых ладей.
За спиной бек-ханов огромное багряное солнце погружалось в лиловый мрак туч: Подол и все вокруг было окрашено в кровавый цвет — и ладьи, и многочисленные постройки, и крепость Замятия на берегу Днепра, и даже дальний лес за рекой. Неподвижная гладь воды была похожа на раскаленную сталь.