Кое-где на Подоле вспыхнули постройки. Потянуло гарью. Дым клубами рванулся в небо. Печенеги бросились грабить амбары купцов, врывались в пустые дома киевлян, хватали все, что попадалось под руки.
Предусмотрительный бек-хан Илдей оставил на правом берегу Глубочицы заслон из нескольких тысяч воинов, наказав темнику од страхом смерти не двигаться с места. Когда же печенеги из орды Кури на челноках и плотах перевезли в свой стан связки дорогих мехов, кипы шелковых и аксамитовых тканей, резерв дрогнул и заволновался...
Подол уже полыхал вовсю. Сорванные горячим ветром искры чертили воздух, поджигая все вокруг. Гул буйного огня был слышен далеко. Отступала сквозь пламя русская дружина. Конная масса печенегов наседала на нее, и был момент, когда в последнем броске тумен степняков строем помчался в центр русских полков. Удар был настолько сильным, что линии русской рати прогнулись. Но устояли они и на этот раз.
По команде князя Рогволода стена гридей стала медленно разворачиваться влево, спиной к горящему городу. Печенеги завопили от радости — теперь можно будет загнать урусов в пламя!.. Но из-за горящих построек донесся вдруг тяжелый топот и рев гонимого огнем тысячного стада коров. Животные ринулись к реке. Дружинники успели освободить путь обезумевшим коровам, и всесокрушающая сила их ударила по печенегам. Степняки шарахнулись в разные стороны. Закрывшись от палящего жара щитами руссы ускорили движение и оказались в устье реки Почайны, рядом со сторожевыми башнями. Теперь печенеги не преследовали их. Они носились по горящему городу, набивая переметные сумы. Купеческих товаров в Подоле оказалось немного — руссы успели их вывезти. Но кочевники не унывали: все могло сгодиться в нищем хозяйстве степного пастуха: и тряпка, и лоскут овчины, и гвоздь. Увлекшись добычей, многие попадали в огненное кольцо, метались в поисках выхода и гибли в пламени.
Напрасно печенежские вожди пытались собрать воинов для последнего удара по русской дружине, который опрокинул бы ее в воду.
Илдей, сплотив часть своей орды, внезапно повернул коней и стал поспешно отходить назад. Он вдруг сообразил: урусы заманивают их в ловушку!
«Мы вошли в Нижний город, — думал бек-хан, подгоняя коня, — но где женщины, дети, старики, что обычно мечутся при внезапном прорыве кочевников? Успели уйти в леса? Значит, урусы заранее решили отдать Подол. Зачем? Всех ли батыров показали сегодня они? О-о, хитер каган Святосляб! Он замыслил беду для нас. Надо уходить, пока не захлопнулся капкан!..»
Каган-беки Урак стоял в окружении пышной свиты на вершине кУргана, где недавно были похоронены ал-арсий и сраженный им орел. Отсюда хорошо был виден Подол и берега реки Глубочицы. Урак наблюдал за действиями печенегов.
— Умело дерутся урусы, — говорил он своим военачальникам. — Толпой их не взять. Смотрите, Куря и Илдей ничего не могут с ними сделать, хотя врагов перед ними совсем немного.
— Но, Непобедимый, урусы все в железе, — почтительно вмешался Сегесан-хан. — Это не байгуши, а богатуры самого коназа-пардуса...
Каган насупился и засопел: Сегесан-хан поперхнулся последними словами. Недовольный Урак долго молчал, потом оживился:
— Смотрите! Вот сейчас верно. Наши друзья устремили копья в правое крыло урусов, и краснобородые отходят!
Фаруз-Капад-эльтебер склонился к уху повелителя — молодой военачальник был любим каганом, и ему дозволялось многое.
— Не пора ли нам, о Разящий, ударить по Звенигороду? — И указал рукой туда, где отряды спешенных хазар тащили штурмовые лестницы к стенам русской сторожевой крепости. Воины останови лись в тысяче шагов от нее, страшась русских стрел и камнеметов.
Большая орда всадников встала слева от ворот Вышнеграда, чтобы не дать киевской дружине выйти на помощь Звенигороду.
— Нет! Рано, — ответил Урак. — Пусть наши друзья печенеги как следует увязнут в Нижнем городе. И на этом берегу их еще слишком много осталось. Надо подождать, пока они все уйдут за реку.
— Но они могут и не сделать этого, — возразил Фаруз-Капад. — Это запасная орда. Печенеги опасаются нас больше, чем урусов, и заслон их может стоять здесь все время.
Высокий горбоносый красавец смело смотрел сверху вниз на грозного кагана. Урак невольно залюбовался им. Не захотел каган-беки отпускать от себя лихого рубаку, назначил начальником конного тумена бесстрашных алан.
На левый берег Днепра был направлен Гадран-хан, двадцатилетний родственник ишана Хаджи-Мамеда: пришлось бросить кость старому волку. К себе же Урак приблизил Фаруз-Капад-эльтебера, снискавшего громкую славу среди воинов. Подвиги молодого тумен-тархана внушали зависть: только в поединках он победил девять чужестранных богатуров и среди них трех урусов.
Урак считал необходимым при каждом удобном случае поучать молодого военачальника. Вот и сейчас он сказал ему назидательно:
— Запасная орда печенегов долго не простоит. Вон, видишь. Нижний город уже в огне и наши друзья, оставшиеся на этом берегу, заволновались. Мы поможем им ринуться в пламя.
— Как? — изумился Фаруз-Капад. — Силой?!
— Ты славно рубишься с кяфирами, мой эльтебер! — рассмеялся Урак. — Но врага... да и друга тоже надо побеждать не только силой! Святой ишан! — позвал каган-беки.
— Слушаю с почтением, о Надежда правоверных!
— Как думаешь, — спросил Урак, — а не помочь ли нашим братьям печенегам всем до единого уйти в Нижний город Куяву?
— Надо помочь, о Светоч вселенной! — быстро согласился старик и тут же помчался на кауром жеребце к печенегам.
Все с любопытством наблюдали, что из этого выйдет. Конь ишана нырнул в Замковую падь, потом показался на берегу Глубечицы и исчез в массе печенегов. Вдруг вся орда заволновалась, закипела, словно вода, в которую бросили раскаленный камень, и печенеги устремились в реку. А ишан развернул каурого и поспешил обратно к кургану.
— Поистине волшебник наш Хаджи-Мамед! — загалдели ханы.
— Сам Аллах всемогущий помогает нашему учителю!..
— Сколько урусских богатуров надо, чтобы столкнуть в реку почти целый тумен печенегов? — Урак посмотрел на своего любимца.
— Хватит и пяти тысяч, — ответил Фаруз-Капад-эльтебер.
— Верно! — согласился каган. — А сколько времени им потребуется для этого?
— С восхода до полудня. Не меньше!
— И это верно... — кивнул Урак. — И то, на что понадобилась бы такая большая сила, сделал ум дряхлого старика... Что ты им сказал, святой ишан? — спросил каган подскакавшего Хаджи-Мамеда.
— О, самый пустяк, — ответил мулла, соскочив с коня. — Я спросил наших братьев, не помочь ли им перетаскивать золото на этот берег? То золото, которое сейчас собирают в торговых рядах горящего урусского города их передовые отряды. Они ответили: «Сами управимся!» — и ринулись на тот берег. Ханы хотели удержать их, но воины не послушались.
Урак и окружавшие его военачальники рассмеялись...
Между тем на дальнем берегу уже не было видно ни русской дружины, ни печенежских туменов. Только иногда на фоке сильного пламени мелькали группами и по одному всадники. Потом в реку ворвалось огромное стадо коров, неся на рогах обломки копий и окровавленные клочья одежды.
Ветер, пахнувший с Подола, донес душный жар и тошнотворный запах паленой шерсти. Быстрое половодное течение сносило плывущих коров вниз, к Днепру.
Глава вторая
Грозная твердь Переяслав
Переяслав упорно защищался. Его трехсаженный ров во многих местах был завален трупами до самых краев. Но и защитников города, способных держать оружие, становилось все меньше и меньше: подмога все не приходила. Раненые не хотели оставаться дома и, обмотанные тряпицами, ковыляя, поднимались на стены.
Хазары дивились упорству руссов. Харук-тархан пять раз посылал послов с предложением сдаться на милость кагана-беки Урака. Словом Непобедимого обещал отпустить всех куда пожелают, и воинам оставить оружие и стяги. Изнуренные боями, охрипшие, с черными от усталости лицами, руссы только смеялись в ответ на лестные предложения хазарского тумен-тархана. Ни одного посла не допустили к воеводе Слуду. Всякий раз для переговоров в поле выходил захудалый с виду ратник в ржавой кольчужке и лаптях. Он придурковато смотрел на разнаряженного хазарского гонца и, откусывая от ситного пирога, лениво отвечал: