–Ну как, нашли пестик? – встретил его гоняющий чаи в одиночестве Эдик. Он, с истинно немецкой педантичностью, держал у себя в столе отдельно пакетики с черным и зеленым чаем, выдавая их чуть ли не под расписку.
–Нашли дырку от бублика,– последовал невнятный ответ. Бернс понимающе кивнул, тут же забыв о напарнике. Конечно, кому охота променять блаженное ничегонеделание в тепле и компании Интернета на ковыряние в ледяной воде.
Потом он кое-как добрался до машины, припаркованной внизу и заледеневшей в ожидании хозяина, еле прогрел ее. Ехать до дома пришлось с включенной на максимум громкости музыкой, чтобы элементарно не заснуть за рулем. Странное зрелище представляла собой оглушительно стучащая ритмами рока машина в половине третьего ночи на абсолютно пустых, расцвеченных размытыми после дождя огнями улицах. В так музыке подвывали сбившиеся в стаю бродячие собаки. Добравшись до своей квартиры, следователь рухнул на диван, даже не раздеваясь, проклиная будильник, который должен был вернуть его в этот мир уже сегодня, в семь утра.
5.
Ночью на вызов отправили патруль, которым руководил Михеев. Полозков нагрянул со своим звонком ни свет ни заря, в четыре часа утра. А Михеев уже лелеял надежду на относительно спокойную ночь и дремал, прислонившись лбом к холодному боковому стеклу. Лил дождь, патрульная машина уныло болталась, припаркованная на Ядринцева, возле церкви.
–Саша, Ядринцева, 87, квартира 41, проверьте сообщение по растлению малолетнего. Сожитель бабушки пытался изнасиловать внучку,– дежурно сообщил Полозков и отключился. Если бы мысли могли испепелять, от Полозкова уже даже воспоминания бы не осталось. Михеев толкнул в бок спящего рядом Иванова, толстого, но, как ни странно, весьма проворного парня, носившего за вежливость с задержанными кличку Добряк.
–Труба зовет, Жень, дом 87.
Иванов, всхрапнув, проснулся, за ним с водительского сиденья просунулась голова Володи Симонова. Он коротко кивнул, машина захрипела и рванула к указанному адресу.
Дом № 87 оказался обычной хрущевкой, замызганной и обшарпанной, с кучами мусора во дворе. Припарковаться из-за завалов было трудно, пришлось отогнать машину чуть подальше и перегородить выезд со двора остальным. Лифт не работал, на четвертый этаж забежали, лампа в коридоре реагировала на движение, сейчас она горела приглушенным желтоватым светом. Обычные стены, серо-голубые, железные двери на квартирах, продавленные плиты пола в коридоре, свидетельствующие о том, что когда-то здесь был ремонт. Оперативники быстро проверили входы и выходы с этажа, затем окружили входную дверь 41 квартиры. Затем обладающий презентабельной внешностью Саша постучал в дверь. Похоже, что их ждали, дверь распахнулась моментально. На пороге стоял злющий мужик в грязно-белой майке и джинсах, лет тридцати семи, обросший трехдневной щетиной.
–Проходите, – угрюмо пробурчал он,– он на кухне.
В однушке двое высоченных оперов едва помещались, неуклюже топая сапогами по коврам.
–Извините за грязь,– как мог учтиво пробормотал Михеев, мужик только отмахнулся. На кухне у плиты стояла растрепанная женщина в сером халате, на вид одного возраста с хозяином, здесь же жалась сухопарая пожилая дамочка. За столом сидел неопрятного вида пожилой мужчина, скрестив пальцы рук.
–Полиция! – возвестил Михеев очевидную истину,– Предъявите, пожалуйста, ваши паспорта.
–Берите, мы все приготовили,– мужчина в джинсах отдал документы.
–Черниченко Иван Сергеевич? – он кивнул,– расскажите, что конкретно случилось?
–Позавчера мне позвонила на работу жена и сказала, что дочь плачет дома. Говорит, что дед к ней приставал. Ну я поехал сюда, к ним, он сидел в гостиной, смотрел телевизор. Я маленько настучал ему пультом по голове и велел убираться отсюда. Он ничего не отрицал, собрал вещи и ушел. А сегодня вечером опять явился к теще, просил пустить переночевать, ему, видите ли, негде! Мы с женой приехали, хотели его выгнать, он плакал и сидел на лестнице. Тогда вызвали полицию.
Иванов осмотрел задержанного. Наручники не потребовались, сопротивления Болдырев не оказывал. Он был пьян и походил на побитую собаку. Не вызывал ни жалости, ни отвращения, только безразличие. Остальная семья провожала его в угрюмом молчании.
–Болдырев Юрий Владимирович, вам объявляется о вашем задержании по подозрению в совершении насильственных действий сексуального характера в отношении малолетней. Прошу пройти с нами.
Бомжеватого вида старик только кивнул, весь помятый и подавленный. Под конвоем его сопроводили к машине. Сдали на руки Полозкову, Михеев тут же составил рапорт на планшете и уехал снова на дежурство. По возвращении в отдел предстояло еще аккуратно перенести рапорт на бумагу каллиграфическим почерком. Так выражался майор Киселев, всесильный, как он думал, босс дежурной части. Михеев писал так, словно его руку переехало трактором, но, получив кучу нагоняев, вынужден был часами тренироваться дома на кухне, отрабатывая почерк. Получалось у него не очень, весь следственный отдел стонал, разбирая его рапорта. Но они хотя бы были обстоятельные, не то, что у Лехи Коргина. У того в рапорте стояла дата, время события и вымученные полстраницы описания, приходилось дополнительно его вызывать и опрашивать.