— Лобачевского.
Руки парня поднимаются с колен, делают изящный жест, одна рука выше другой — будто дирижёр готовится взмахнуть перед оркестром палочкой.
— Мёртвый дом. Живых окон нет. Дом под снос. Почему не снесли? Почему оставили? Кого я жду? Чего?
Щёки молодого человека внезапно озаряет малиновый огонь. Глаза у парня слишком глубоки для такого возраста. Как будто повидал парень что-то, и оно застыло на дне глаз. Худой. Может, служил где в опасных краях, пулею был пробит. Или болезнь жаркую перенёс. Малиновый румянец — как у туберкулёзного. Не встречал его прежде Дышеек. А людей встречать многих ему довелось.
— Мы не те, кем себе кажемся, — говорит молодой человек и кладёт руки обратно на колени. По кистям бьют капли. Натянувшиеся на коленках брючины сверкают от влаги. — Нам бы раскрыть себя.
— Простудишься. Поедем домой.
— Откуда вы?
— Из Майкопа.
— Земляк.
Дышеек отворяет заднюю дверь для пассажира. Сиденье намокнет, но это не имеет значения. Галимов скручивает и стягивает сухой зонт, убирает в багажник. Садится за руль.
Они едут. В зеркале заднего обзора Дышеек видит двадцатиэтажный дом. Пятиэтажку с зелёными балконами года снесли три тому назад. Таксист оживляет радио. Динамики запевают: «Не надо печалиться: вся жизнь впереди! Вся жизнь впереди — надейся и жди!»
3. Сгусток
Вспышка молнии беззвучна. И неестественно медленна. Дождевые нити окрашиваются малиновым огнём. С неба льётся жидкое электричество. Тяжело бухает гром. Бу-у-ум!.. Чугунные ядра катятся по земле, подпрыгивая, стукаясь, сотрясая многоэтажные дома, заставляя человеческие тела вибрировать. Потом — треск, затяжной, противный; простыня неба рвётся на лоскуты.
Лиловые тучи с малиновым нутром снижаются. Края их обвисают кишками-колбасками, колбаски свиваются в толстые руки, на руках нарастают мясистые синие пальцы. Пальцы хватают Руслана за воротник рубашки, за пуговицы, за галстук. Тянут к себе.
Галстук перетягивает шею — его вот-вот повесят. На небе.
Мокрые холодные пальцы с какой-то там попытки прикладывают кружок ключа к панели домофона. Курлык-мурлык, говорит домофон.
Лифт. Площадка. Квартирная дверь. Ключи. Мокрые ключи. Он держит их на ладони. На ладонь не капает. Дождь кончился. Только пахнет озоном. На лестничной клетке пахнет озоном. Он поворачивает ключ в скважине.
— Руся, где ты был?! Я проснулась — тебя нет! Почему такой мокрый?
Пальцы жены обхватывают его с боков, скользят по щекам, как намыленные.
— Руся!..
Откуда на небе женский голос? Анна. Произнести имя. Имя хранит сакральный смысл. Произнесёт — и «там» станет больше, а «тут» — меньше.
Волосы жены болезненно щекочут щёки. Лицо Анны близко, от неё пахнет двойственно: сном и страхом.
— Там, — выдыхает он.
— Ты спал… Потом я проснулась — нет тебя.
— Я не знаю, Аня. На такси приехал. Таксист денег не взял. Таксист из Майкопа.
— Из Майкопа?! В Москве?
— Земляк.
В туфлях хлюпает. Руслан оглядывает себя. Ленточка чёрного галстука. Белая рубашка. Брюки. Штанины лоснятся от влаги, ткань рубашки облепила торс. Тело дрожит.
Руслан стаскивает с себя один мокрый предмет за другим. Рубашка трещит на шве. По лбу, по вискам скатываются последние дождевые капли. Они пахнут улицей и пылью.
— Мне надо разогреться.
Наклонами, приседаниями и отжиманиями Руслан разгоняет кровь. Анна приносит банное полотенце. Руслан вытирается им, заворачивается в него.
— Был дождь. Холодный, — говорит Руслан.
— На улице дождя нет. Синоптики не передавали в Москве осадков.
Они стоят в прихожей: Анна в ночной рубашке, он в полотенце. Одежда: офисный комплект на полу. Мокрый. Должна бы натечь лужица на паркете. Лужи нет.
— Мне нужно к окну. Лучше на балкон.
Руслан шлёпает босиком по паркету. Под коленками побаливает. Сколько он просидел на скамейке?
За окном ночь. В стёклах отражается дорожка диодной ленты. Руслан проводит ладонью по подоконнику. На пальцах немного пыли. Подоконник сух, шторы сухи. Окно приоткрыто на три выемки ограничителя. За окном балкон. Можно не выходить. Без того ясно: на улице ни ливня, ни молний.