По случаю удалось купить для Леры старенькое пианино, и начались ее музыкальные мучения. С поступлением в музыкальную школу они опоздали, набор уже прошел, и к ним по рекомендации стала ходить очкастая студентка музыкального училища, два раза в неделю по часу мучившую бедную Леру. На стул под Лерину попу подкладывался толстенный том Лескова и маленькая подушка.
– Бах – это ручей, – глубокомысленно изрекала строгая Вероника, – Бахом мы займемся на следующей неделе, а сегодня весь урок будем играть гаммы. Больший палец идет за мизинцем! Теперь в обратном порядке, теперь мизинец идет за большим пальцем. Не горбись, держи спину прямо! Ну вот, к следующему уроку – выучить пьеску про ёлочку, – Вероника доставала ноты из портфеля.
Лера потела, мучилась, но терпела. Заниматься музыкой нужно было каждый день, и учителем становился папа. Герман постигал азы музыкальной грамоты, выучил ноты и музыкальные интервалы. На дни рождения папы и дочери приезжали бабушка с дедушкой, и по этому случаю готовился концерт фортепианной музыки. Программу концерта тщательно подбирали: два этюда Черни, “Сурок” Бетховена и “Русская песня”.
– Ой, папа, я Русскую песню еще плохо играю!
– Ничего, позанимайся, бабушка очень любит такую музыку.
Концерт проходил на-ура, и бабушкины увлажнившиеся глаза с умилением смотрели на единственную и любимую внучку.
Это было странное сожительство под одной крышей двух ставших друг другу чужими людей. У жены была надежда на то, что время излечит, что они притрутся друг к другу. Ведь живут же люди без любви, по привычке, живут многие годы, тянут лямку супружеской жизни, потому что некуда деться друг от друга, лгут и изменяют, вымещают друг на друге собственные неудачи и обиды, точно колодники, скованные узами (цепями) брака. Она была согласна жить такой жизнью, только быть рядом с ними, двумя рыжими упрямцами. Но не получалось, и она в бессильной злобе писала в партийную организацию Треста, что хочет иметь крепкую советскую семью и детей, но муж не выполняет своих супружеских обязанностей. В Тресте пожимали плечами, но реагировали. Вызывали Германа на ковер, заученно говорили о моральном облике коммуниста,… было муторно, стыдно. А потом она махнула рукой. Жила, как на квартире. Ей, как врачу-рентгенологу с вредными условиями труда, полагались ежегодно путевки в санатории, увеличенный отпуск, и она ездила в санатории одна, со слабой надеждой встретить там человека, который поймет и изменит ее жизнь… Но встречались ей затравленные жизнью неудачники, не выдерживавшие сравнения с ее мужем, и любовь-ненависть терзала ее сердце. В Караганду, к своей матери Биби она ездила редко, та стала совсем плоха, донимала жалобами, и она стала отсылать Биби деньги по почте.
У Германа с Лерой была такая увлекательная игра: удрать вдвоем из дома.
На рыбалку на водохранилище, вместе с веселым толстяком дядей Карлушей Вагнером, начальником цеха на папином заводе, в лодке таскать удочками окуньков.
На концерты в музыкальное училище. Город был музыкальным. Сам первый секретарь горкома Катков был большим любителем музыки, в Темиртау приезжали музыканты из Москвы, Ленинграда, Новосибирска.
В отпуск – в Крым или в Сочи. Любимым местом в Крыму была Алупка. Там они снимали комнатенку на горе, загорали на горячих морских валунах, прыгали с них в теплое море и стояли часами в очереди в столовую. Катались на катере, объезжали все побережье от Алушты до Севастополя. Это было похоже на сказку, только наяву – застывшие в восточном мраморном величии Воронцовский и Ливадийский дворцы. Ласточкино гнездо было совсем как на открытках, можно было подойти вплотную к обрыву, на страшенной, пугающей высоте заглянуть вниз, на бьющиеся о камни игрушечные волны. Голубое, как синька в бабушкином корыте, море дальше от берега сверкало нестерпимым, до рези в глазах, солнечным серебром, а на горизонте плавно загибалось, уходило вниз, туда, где далеко-далеко была Турция. В Севастополе они ходили по набережной и дивились на огромный, как пятиэтажный дом, белоснежный корабль, стоявший у причала. Люди по трапу поднимались до дверцы в белоснежной стене и исчезали там. Было бы здорово вот так, подняться на этот корабль и поплыть на нем на далекие южные острова в Тихом океане! А еще в Севастополе они были на "Обороне Севастополя" – с настоящими пушками и ядрами, пирамидками лежащими рядом. На пушке можно было посидеть, заглянув вперед, вниз, где на нас наступали англичане и французы. А мы бы зарядили пушку ядром, насыпали пороху и Бабах! – сдавайтесь враги! Из Севастополя возвращались на автобусе поздно вечером, и Лера дремала на папиных руках.