А следующий раз в отпуск они ездили на реку Обь, в Колпашево, есть такой городок на великой сибирской реке. Валентин Горынин был оттуда родом, там жили его родители. Ехали мужской компанией – Валентин, Герман и двое восьмилетних: Игорек, сын Валентина и Лера. Её, коротко стриженную, в шортах и мальчишеской рубашке, великодушно засчитали за мальчишку. Носились на моторной лодке по широченной Оби, ловили осетров и стерлядок. По вечерам Евгения Петровна, бабушка Игорька, ставила на стол миски со свежей осетровой икрой, черной, с прожилками, и пироги со стерлядками. Потом была поездка по орехи. В кедраче под колоннадой стволов кроны смыкались, не пропуская солнечного света на ковер из кедровых игл. Герман с длинным шестом, привязанным к поясу, становился на плечи Валентина, хватался за первые нижние ветки и лез, лез, пока голова не выныривала над кронами, сизыми от тяжелых шишек. Теперь нужно было найти надежную развилку, обхватить ее ногами, подтащить шест и лупить им по веткам. Шишки, по полкило каждая, липкие от смолы, плотно набитые спелыми орешками, сокрушающей лавиной летели вниз. Ими набили десять тяжеленных мешков. Дома шишки шелушили. Машинка для шелушения состояла из двух крутящихся деревянных барабанов, утыканных гвоздями, шишка выходила из нее растрёпанная и помятая, а орехи сыпались в воронку внизу. Потом орешки отвеивали от шелухи и калили. Калильную печь вырывали в земле и перекрывали железным противнем, на нем сырые орешки шевелились от жара, как живые, потрескивали и забавно подскакивали, становясь легкими и звонкими. Кончалось лето, леса наряжались в осенние наряды, и яркими пурпурными кострами пылали рябины.
Удивительное, непохожее на других, дерево-не-дерево, кустарник-не-кустарник, золушка северных лесов. Тонкорукая, словно девочка-подросток, печально протягивает она свои ветви навстречу зимним ветрам, гнется тонким своим станом, но приходит весна, и золушка надевает белоснежный наряд невесты, бесстыдно-ярко празднует свою свадьбу. Слетается на ее свадьбу всё летучее население лесов и полей, одурманенное колдовским, грешным ароматом ее цветов. Отшумела недолгая северная весна, жухлым похмельем усыпан ковер у ее ног, и рябина торопливо прикрывает свою наготу узколистным, кожистым вдовьим одеянием. Так и будет стоять она все лето, скромная и неприметная, под снисходительными взглядами своих соседей – гигантов берез, сосен и елей. Приходит осень, после недолгого прощального красочного карнавала обреченно сбрасывают наряды березы, клены, тополи, готовясь к зимнему сну, а наша золушка, увешанная алыми серьгами и монистами, празднует свою вторую молодость. Но обманчивы, горьки ее запоздалые прелести. Только когда ударят морозы, сладостью наливаются гроздья рябины, и тогда слетаются к ним шумные пернатые разбойничьи стаи, празднуют тризну по ушедшему лету. Выпал первый снег, в тяжелые шубы оделись старики-ели, и озорными рубинами выглядывают из-под снежных шапок ягоды рябины. До следующей весны!
Старую каргу Семеновну все-таки выпроводили на пенсию, а на ее место начальником бюро прислали Геннадия. Стеснительный мальчик-отличник с девичьими ресницами, он долго не мог привыкнуть к своему новому назначению. Старые работники добродушно посмеивались над его старательностью, а Дине понравилось в шутку вести в ним сложную, волнующую игру. Просить о помощи, томно смотреть на Гену, когда он проверял ее чертежи. Гена смущался, краснел, садился рядом, и они вдвоем, иногда случайно коснувшись плечами, приводили в порядок начатую работу.