В Коломне лазутчики донесли, что стоит Мамай с войском за Доном, ждет подкреплений, и идут на встречу с ним Ягайло Литовский и Олег Рязанский.
Не медлил и Дмитрий, шло его войско спешным ходом, останавливаясь только на ночлег. Шли к Дону по широкой дуге, обходя землю Рязанскую. “Чтобы волос с головы рязанца не упал!” – повелел Великий князь. 26 августа переправились через Оку, и в урочище Березуй, что за Окой, соединилось войско Московское с ратями Ольгердовичей, Андрея и Дмитрия. А вскоре вышли к Дону близ устья Непрядвы-реки, стали лагерем. Здесь, на берегу Дона собрал Дмитрий Иванович ратный совет.
– Соратники и други мои, князья и воеводы, – поклонился совету князь Московский. – Вон там, за Доном – широкое поле, зовется оно Куликовым, а за полем этим давно уже стоит войско Мамаево. Говорите мне, князья и воеводы, что делать думаете, как Мамая воевать будем. Вот ты, Тимофей Вельяминов, твои отец и деды тысяцкими на Москве были, много с татарами воевали, скажи слово твое.
– Что я скажу, князь Дмитрий Иванович? Правду ты сказал, многожды мы с татарами бои вели, и малые, и большие, знаем повадки татарские. А то я скажу, что стать нам надобно крепко на берегу этом, в землю врасти, и не пустить татар за Дон, на земли наши. Полезут татары, а мы их самострелами в Дону потопим. Так мы татар воевали и на Пьяне-реке, и на Воже-реке. Дон здесь и широк, и глубок, и берег крут. Лучше и не надо, не пустим мы татар за реку!
– Ладно, ладно говорит Тимофей Иванович, – закивали бородами старые воеводы. Как отцы и деды наши воевали, так и нам след.
– А ты, Дмитрий Михайлович, что думаешь?
– А то я думаю, – поднялся Боброк Волынский, – что не гоже нам стоять здесь. У татар конница быстрая, обойдут они нас, ударят сзади и потопят в Дону. Это одно. А другое – то, что Ягайло на подходе, верстах в тридцати всего, через три дня будет здесь, да и рязанцы поспешают, возьмут они нас в кольцо, как медведя в западне, затравят. Вот мы с князем Владимиром Андреевичем подумали, окрест поездили, посмотрели. Сила у Мамая великая, войско более нашего, считай, вдвое, одной силой его не возьмешь. Тут хитрость нужна, вот мы с ним хитрость и придумали. Время до ночи есть, поедем, князь Дмитрий Иванович, покажем тебе нашу хитрость. А к ночи и решать будем.
Еще засветло вернулись князья, и посыльные понесли по войску повеление княжеское: спешно перейти Дон, стать лагерем на правом берегу, а наутро готовиться к сече. И сдвинулось войско русское, застучали топоры, рубили дерева, вязали в плоты, грузили броню и оружие, припасы и одежду, а сами воины, в чем мать родила, перекрестившись и держась за бревна да за гривы коней, плыли через Дон.
– О-го-го, вода донская теплая! В самый раз смыть пыль да пот походные, да грехи наши заодно…
– А ты, дядя Никодим, много ль грешил на земле?
– А что грешил, все грехи свои в Доне утоплю. Предстану перед Мамаем чистым и безгрешным, как агнец…
– Ой, братцы, я плавать-то не умею и воды смерть как боюсь! Потону я, братцы…
– А ты, Ивашка, не боись, крепче за лесину держись да молитву читай. Бог тебя и вынесет. Чай, молитву каку ни будь, знаешь? Вот и читай…
– А что, братцы, бают, у Мамая-царя сила несметная, бессчетная. И все татарове и фряги заморские за него…
– И то верно, только правда-то наша, а его, Мамая, – кривда. Недаром князь наш Дмитрий Иванович, к Сергию-чудотворцу ездил. Благословил его Сергий и нас всех. Теперь и ангелы небесные за нас будут. Поразят оне Мамая-нечестивца огнем небесным.
– Ты, дядя Никодим, на Бога-то надейся, а сам не плошай. Я так разумею, что князь наш Димитрий сам не промах. Вон сколько воевод да сотников под руку его собралось, считай, со всей Руси. Одолеем мы татар, не пустим за Дон.
– А ты, Косой, что это, в портах в воду лезешь? Измочишь порты-то, как Мамая воевать будешь, в портах-то мокрых?
– Да он боится, что щука донская ему елду откусит, нечем будет девок портить!
– Ох, братцы вы мои, кабы сейчас попадись мне хоть девка, хоть баба… Ох, что бы я с ней изделал… Котору неделю без баб…
А на другом берегу уже зажглись костры, и вокруг них грелись воины, кашеварили, вглядывались вдаль, туда, где широким полукругом горели татарские костры… Что-то завтра будет?
Умолкает русский лагерь. Где в шатрах, раскинутых на скорую руку, где просто на земле, спят воины. Только караульные, сменяя друг друга у костров, слушают ночную тишину, не крадется ли татарский лазутчик. Не спится князю Дмитрию. Он бродит среди своего войска, обходя шатры, переступая спящих. Огромным черным куполом опрокинулось над миром ночное небо, слепящими иглами смотрят на Дмитрия звезды. Вон катит по небу Воз, который показал ему, совсем мальцу, Алексий. Ходит Воз по кругу небесному, привязанный к колу полуночному, и там, в той стороне, за Доном – Москва. Спит, небось, Евдокия, спят и дети. А может, и не спит, все думает, все тревожится. Тревожно, беспокойно и Дмитрию. Он переводит взгляд на другую, полуденную сторону, где тусклой дугой на горизонте светятся костры Мамая. Давеча лазутчики донесли, что войско татарское вдвое более русского. Знает об этом и Мамай, радуется, предвкушая победу. Вот уж отомстит тогда он Дмитрию за прошлые обиды да унижения! За то, что не признал Мамая царем Ордынским, не склонил головы, прогнал с позором послов, за то, что отказался платить дань Мамаю, за позор поражения на Воже-реке. Все силы свои собрал жирный темник, отозвал войско, что на Орду посылал, наобещал семь коробов и генуэзцам-фрягам, и Олегу Рязанскому, стакнулся с Ягайлом Литовским, посылал послов своих к тверскому князю Михаилу, прельщал мурз ордынских, Тохтамышем недовольных, и всё чтобы отомстить местью лютой непокорному московскому князю. И завтра утром решаться будет, быть или не быть Московскому княжеству. Одолеет Мамай – огнем и мечом, не зная пощады, пройдет по земле московской, разорит и сожжет Москву, угонит людей в рабство, а довершат разорение князь рязанский да жестокий язычник Ягайло, а за все это в ответе перед Богом и людьми – он, Дмитрий. Он стал во главе войска всей Руси, ему подчинились двадцать три князя русских, и нет Дмитрию земли за Доном, и должно ему или победить, или пасть на поле боя. Потому-то и повелел перейти Дон, чтобы не было пути отступления никому. Стоит перед глазами Дмитрия лицо старца, пронзительный взор его, звучат слова прощальные: “…чтобы думы твои были не о гордыне княжеской, а о людях русских”.