– Тимоха, а, Тимоха… Пробуждайся! Пора уже.
Тимоха продрал глаза. Высоко в небе сияли звезды, и только на горизонте светлел край.
– Больно рано еще, до свету дождаться бы надо.
– Како до свету! До свету нам ничо не останется, – крадучись, они вышли из стана. – Я вчера заприметил одного богатого боярина, мертвый, а убрать его не успели. А далее мурза татарский лежит, в доспехах богатых.
– Ивашка, а как это мертвяков раздевать? Боюсь я мертвяков…
– А чё его бояться, мертвяка-то? Мертвяк он и есть мертвяк, тащи с него одежу, пока не раздулся от тлена. Гляди-ко, не мы первые, – в утреннем полусвете мелькнула смутная тень. – Вот он, боярин тот. Помоги стащить кафтан и броню.
– Ивашка! А ведь он еще живой, теплый еще, – испуганно заверещал Тимоха.
– А ты добей его. Все одно не жить ему, а одежа больно богатая, жаль пропадет. Давай-ка я добью его… Складывай одежу в кучку, потом заберем. Гляди, какие перстни богатые! Ан не сымаются. А ты руби персты, руби, ему, мертвяку, теперь уж все одно.
Уже выросла куча добра, как из стана вылетел конный, осадил коня перед самим носом Ивашкиным.
– Айда все в стан! Князь Великой повелел без спросу мертвяков не грабить. Дал слово княжеское, что оделит каждого по чести, по совести. А кто не послушает, накажет сурово.
Недовольные, возвращались в стан. Такое богатство собрали, а попользоваться не дали. Однако утаил Ивашка перстни богатые, аж четыре, два боярских и два с мурзы татарского снял.
С самого утра князь Дмитрий Иванович навел порядок строгий, поставил следить бояр и воевод. Боброку Волынскому – установить посты караульные, близкие и дальние, глаз не спускать, послать разведчиков окрест, к войску литовскому и войску рязанскому. Окольничему боярину Тимофею Вельяминову собирать с павших одежду и броню, вести строгий учет добра, складывать на возы, караульных поставить, чтобы не пограбили. Также учет провести обоза татарского брошенного, чтобы не пропала ни одна вещица. Князю Андрею Ольгердовичу вести сбор оружия русского и татарского, учесть и сохранить все до стрелового наконечника последнего. Воеводе серпуховскому Твердому – хоронить павших, и православных, и басурман, для чего копать ямы пребольшие, складывать неопознанных, надежно землей закрывать, ни единого тела непогребенным не оставить, дабы черная смерть не пошла с поля этого по русской земле. А кто опознан будет, вести списки людей знатных, хоронить отдельно, кресты ставить православные. Раненых складывать в тень древесную, отрядить легко раненых для досмотра и помощи. Ярославскому воеводе Федору Осьминину мостить мосты через Дон, а далее через Лопасню и Оку, чтобы обоз богатый, тяжело добычей ратной нагруженный, пройти мог. А кто порядок сей нарушит, сечь плетьми прилюдно и беспощадно.
После боя у Дмитрия черные круги плыли перед глазами, гудело в перевязанной голове, но, превозмогая боль, целый день в седле, сопровождаемый Владимиром, он объезжал трудящееся войско, следил за порядком. Двух костромичей, уличенных в самовольном мародерстве, велел сечь нещадно, пригрозил казнить, если замечены будут. Разведчики доложили, что Ягайло, не дошедший тридцать верст до Мамая, узнав о сече, повернулся и спешно уходит в Литву, а Олег Рязанский во время битвы рядом был, но в сечу не ввязался и теперь стоит, не уходит. Коварен и хитер рязанец, строго следить за ним надобно.
На четвертый день смрад и тлен от тел погибших стал невыносим, многих рвало, и повелел князь: мертвых не трогать, кого раздеть не успели, так, в одежде, в ямы крючьями сволакивать, похоронщиков в рукавицы и балахоны обрядить, дабы черную смерть в лагерь не занесли. Двух, пойманных с поличным, что мертвяков раздевали, казнили прилюдно. Только на седьмой день, на Воздвижения Креста Господня, двинулась рать русская в обратный путь.
3
Мучительно и тяжко умирал Великий Князь Московский Дмитрий Иванович. На той неделе поехал на турью охоту, да стало ему плохо, упал с коня на землю, сознанье потерял. Привезли его, сердешного, Понкрат с Ерошкой в лихорадке, и с тех пор не приходит в себя. Бояре призвали к князю всех лекарей и знахарей, и что только не делали они, да ничего не помогает князю. Мечется он в беспамятстве, слова бессвязные говорит, а то зовет Алексия митрополита усопшего. Евдокия все глаза уж выплакала, не отходит от мужа. В соседней горнице неотлучно, сменяя друг друга, читают молитвы дьячки из Успенского собора, может быть, слово Божие поможет князю.